Стурма бежит к своим, я вижу всех шестерых — и инстинктивно пытаюсь разглядеть среди них Варидаса. Все маги — в таких же невнятных и бесформенных, ветхих тёмных одеждах, как и мои земные работодатели. Все они выглядят отрешёнными и спокойными, как монахи на групповой медитации. Несмотря на их уродства, у кого-то более, у кого-то менее явные, жалеть их не хочется, хотя бы потому, что они не красуются и не кичатся своей объединённой силой, пусть даже и жалкой тенью прошлых сил, не паникуют — против обозлённого чудища шансов у них немного, тем более что вряд ли они хотят его убивать. Насколько я поняла, Шамрейн — нечто вроде хранилища души мира. Он не более мудр и не более добр, чем прочие, но он должен быть, оставаться в живых. Маги просто делают, что могут. Тянут время в надежде, что потерявший пару — если я правильно оценила произошедшее — дракон как-то успокоится сам. Что же тут произошло..? Удивительно синхронным жестом маги склоняют головы, точно фехтовальщики, приветствуя равноценного противника на поединке, и почти моментально распределяются вокруг, образуя правильный шестиугольник — с того возвышения, на котором я оказалась, это видно хорошо, слишком хорошо.

Если мысленно нарисовать огромную шестиконечную звезду, Шамрейн оказался бы в самом её центре.

Что же случилось с Шиару?.. Почему Кнара с её волшебной кровью не успела, не смогла помочь ей, спасти? Впрочем, судя по лицу Крейне, чувствует она себя довольно скверно и неудивительно. Чудо, что она до сих пор в сознании.

Я отмечаю, как, не глядя друг на друга, шестёрка (а на самом деле, семёрка, если считать невидимого Рентоса, который, возможно, участвует каким-то образом тоже) магов одновременно скрещивает на груди руки, каждый опускает подбородок к груди, закрывая глаза, а потом резко, толчком, раскрывается, поднимая головы и ладони к небу — и Шамрейн застывает, каменеет, только кончик хвоста возбуждённо и гневно подрагивает, и с него, будто слёзы, одна за другой капают на спину каменного дракона ядовито-зелёные мутные капли.

Тианир трясётся от усилия так, что видно даже мне. Швы, которыми изборождена его кожа, наливаются багряной краснотой, и я вдруг в ужасе представляю, как от напряжения они разойдутся вовсе, так, что старый маг лопнет, будто бракованный воздушный шар, надутый до предела. Стурма — она и впрямь не боец, и в какой-то миг без сознания валится на землю, откатывается в сторону, но в расстановке сил, кажется, ничего не меняется.

…может быть, как раз Рентос заменил её? В тот короткий момент Шамрейн яростно рыкает, и его хвост резко ударяет по старому магу, жало втыкается в его грудь, как пластмассовая шпажка в бутерброд на фуршете. Тианир даже не вскрикивает, просто мешком оседает на землю, словно из него вынули скелет. И я не могу воспринимать его как-то иначе, нежели сломанную нелюбимую куклу избалованного ребёнка, одну из многих, иначе я просто сойду с ума. Да, я давно уже балансирую на грани, и пусть я сама на это пошла, но на моих глазах ещё никогда не умирали ни люди, ни маги.

А в том, что Тианир умер, сомневаться не приходилось. Как и в том, что маги без него не продержатся и шага.

Внезапно я замечаю худощавую и высокую темноволосую фигурку, появившуюся прямо перед жуткой драконьей мордой, обнажившей в оскале узкие и белые клыки, каждый в мою руку длиной. Тельман?.. А Крейне? Я оборачиваюсь к неподвижной туше Шамрейновой пары — и вижу, что демиург всея Криафара уже не одна. И что вмешаться она не сможет при всём желании.

Дракон приседает на передних лапах, приподнимается на задних — ядовитый, увенчанный жалом хвост застывает в нескольких сантиметрах над головой стоящего перед ним Вирата Тельмана. Я вижу охватившее его золотое свечение проступивших на коже рун — и отвожу глаза.

Не могу, не хочу это видеть!

Опускаюсь на корточки: если нет бумаги, подойдёт, наверное, любая поверхность. Вместо кисти палец — не придумав ничего лучше, я сперва облизываю его, но потом обмазываю кровью из содранной где-то в процессе перехода крови на ступне.

И пишу, точнее, пытаюсь накарябать прямо на пыльном камне под собой:

«Шиару жива. Всё хорошо»

Глупо, но в мою мигом перегревшуюся голову не приходит ничего умней. Рука трясётся, крови слишком мало, ранка уже затянулась, а песок с каменной плиты не желает стряхиваться и мешает. Я кусаю губы и смотрю на свои руки.

Бесполезная. Не смогла ничего добиться сама. И мужчину своего удержать не смогла. Не успела дописать Книгу. Не могу ничем помочь. Даже мира ни одного не создала, а ведь могла — раз, якобы, демиург.

Бесполезная.

Слёзы накатывают на глаза. «Поплачь мне тут ещё, истеричка!», — говорит кто-то саркастичный внутри отчего-то маминым голосом. Но действительно, какой смысл в слезах? И я встаю и иду, обходя Шамрейна, что-то говорящего ему Тельмана и находящихся на пределе сдерживающих его магов по дуге, спотыкаясь на неровных, словно бы выкорчеванных с корнями камнях, то и дело падая, разбивая коленки и пару раз до стона подворачивая непривычные к ходьбе по пересечённой местности ноги.

Вот так всегда!

Я не видела Кнару в реальном мире, даже на фотографиях, рука с кружкой на экране не в счёт, но я не сомневалась, что она привлекательна и в хорошей форме. Почему я-то не могла заполучить юное, красивое и сильное тело?

Глупые бестолковые мысли против воли вращаются свёрлами в голове. Наверное, это защитная реакция психики, не иначе… Я подхожу к статуе-телу мёртвой драконицы. Как и в случае со Стурмой, она кажется мне страшной и пугающей только на первый взгляд. Неуверенно глажу рукой шершавый бок — от камня и не отличишь.

Чувствуя себя бесконечно чужой, бессмысленной и ненужной, опускаюсь на корточки и прижимаюсь к боку Шиару, как птенец к материнскому крылу. И хотя здесь жарко, как в адовом пекле, меня морозит. Такое непонятное ощущение, не то что бы болезненное, но слишком странное. Кожа горит, глаза закрываются, а внутри, между грудью и животом, в области диафрагмы, будто набухает огненный плотный ком, распирая меня изнутри. Не в силах думать более ни о чём, я сдаюсь наваливающейся сонливости, обмякаю, растекаясь по горячему песку.