Нет у княжича никакого выбора по своей сути.

Не считая разве что выбора между честью и вечным позором…

Улыбнулся вдруг Федор Юрьевич нахмурившемуся Батыю, улыбнулся неожиданно побледневшему толмачу — искренне так, открыто! Развел руки, будто желая хана обнять, да всего на мгновение обернулся к пяти ближникам — всем, как и он, безоружным. Последние сидят неподвижно, словно боясь вздохнуть — скованны верные гриди невероятным напряжением, что испытывает человек всякий раз, когда решается жить ему, или умереть:

— Ну что, братцы, на миру и смерть красна, правда?!

Вмиг помертвели вои лицами, поняли, к чему дело идет…

А княжич, меж тем, встал с подушек, да двинулся неспешно к хану, к центру шатра, сжимая в руках лишь чашу с давно опротивевшим ему кислым кумысом. Один шаг сделал, два, три… На четвертом же двинулись вперед, навстречу Федору Юрьевичу, верные нукеры Батыя, телохранители-тургауды, да на пятом встали пред ним непреодолимой стеной. Облачены батыры в брони дощатые, отблески пламени факелов отражающие, да руки возложили на рукояти булатных сабель! Тут и толмач уж пришел в себя:

— Что же ответит посол?!

— Что ответит посол…

Княжич повторил вопрос, словно смакуя его на вкус, встав между тем, вплотную к тургаудам, да поднеся левой рукой чашу с кумысом ко рту, словно желая отпить из нее…

А после плеснул он ее содержимое в лицо ближнего воина, на мгновение затмив тому глаза, да тут же вырвал из ножен его поясных короткий, кривой кинжал!

— Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь!

Описал короткий полукруг кинжал в руках княжича, вскрыв горло неуспевшего выхватить саблю батыра, вставшего слева! А на обратном движение русич всадил клинок в шею ослепленного им поганого! И сам уже схватился за рукоять сабли вражьей, потянув ее из ножен…

Яростно взревели за спиной княжича ближники, с голыми руками накинувшись на сидящих рядом татар! Побледнел Батый, поняв вдруг, что от озверевшего орусута разделяет его всего несколько шагов, и что нет сейчас между ними верных нукеров! Но уже свистнули в воздухе стрелы тургаудов, замерших у дальнего конца шатра и заранее готовых к схватке. Вонзились срезни в беззащитную спину посла, заставив того изогнуться, да рухнуть на колени от острой и резкой боли …

— А-а-а-а-а-а!!!

Закричал отчаянно Федор Юрьевич, поняв, что силы его стремительно покидают, и жизни ему осталось — всего глоток! Закричал — и последним отчаянным рывком вскочил с колен, вознеся саблю над головой! Один удар, всего один — и смерть его точно не станет напрасной!

Исказилось в суеверном ужасе лицо Батыя, в первый миг не поверившего, что орусут сумел встать живым! Но страх придал когда-то крепкому и умелому степному воину сил: схватил он толмача за ворот халата, да с силой толкнул вперед заверещавшего от страха кумана! Тут же рухнул тот, от шеи до пояса разваленный лихим молодецким ударом булатной сабли… Но второго уже не последовало: княжич вложил в атаку всю силу, и, считай, весь остаток жизни. Да он уж и замахнуться во второй раз не успел! Подбежали сзади двое верных нукеров — остальных же до поры задержала схватка с бешено кинувшимися на них гридями! — да двумя точными уколами в спину пронзили насквозь русича копьями… Да подняли поганые вверх обвисшее на древках тело княжича, будто распятое на Кресте!

Раскинулись руки его, повисли ноги… И лишь голова Федора Юрьевича не опустилась до того мгновения, покуда не оказалась она напротив отверстия в потолке шатра, да покуда не почуял он дуновения прохладного, свежего ветра… Сквозь него княжий сын в последний миг своей жизни успел увидеть чистое, звездное небо — словно у себя дома, в Рязани…

А после глаза его навеки сомкнулись.

…Я открыл глаза, в очередной раз проснувшись в поту, дыша лихорадочно и вслушиваясь в удары собственного сердца в ушах. Зараза, да я ведь все смерти, что мне привиделись наяву, пережил, как свою собственную!

Вот только в этой было что-то не так, точно не так… Не сразу я понял, в чем дело — но когда вгляделся в звездное небо над головой, все встало на свои места: оно было один в один, как в видении! Расстояние-то сейчас между нашей стоянкой и ставкой Батыя по меркам двадцать первого века считай ничтожное: километров двести самое большое, так что вид небесной тверди вряд ли сильно разнится…

Выходит, княжич только что умер?!

Зараза!!!

Мы идем вот уже полторы недели, заходя во все встречные погосты и веси, побывав и в городах — в Ижеславце да Белгороде. Везде мы обращались к людям, говоря одно и то же: враг могуч, так что приготовьте зимовку, перенесите туда часть продуктов, да нарубите рогаток… Никто из дружинников теперь не пытался мне мешать, тот же Еруслан был подчеркнуто вежлив и уважителен. А бродник Ждан, в конце-концов узнав от сторожи, что мне начали сниться «особые» сны, с чего и началось наше путешествие, отстал с вопросами о бойцовских ухватках. Хотя как он мог объяснить борцовские приемы типа «скрута колена», «прогиба» и «рычага локтя» моими снами, мне самому интересно! Впрочем, возможно по извечному принципу «странный человек странен во всем».

Вот с Ростиславой увы, сблизиться не удалось — более того, после «Божьего суда» мы обменялись с ней разве что парой фраз. И единственные моменты, когда мы оказывались рядом — это когда я обращался к людям, а Кречет, Еруслан и сама княжна при необходимости подтверждали мои слова. Но этого было мало… Впрочем, с каждым днем пути, с каждой пройденной на юг верстой, с первыми холодами, резко пришедшими на смену дождям и первыми закружившими в воздухе снежинками романтический мотив все вернее и вернее пропадал из моей души. И вот, мы практически достигли острога на Вороноже, где расположилась княжья ставка — нам остался до нее всего один дневной переход…