чайного, стывшего сутки, колодца

на только нача – того «Фрейда», Сартра;

видели сны в верхней ложе театра

сквозь третий час подыхавшую пьесу;

любите так, что презренье без дела, —

видевший Влтаву, мечтая о Темзе?.."

что ж, даже если мне будет и мало

(а, между нами, конечно же будет),

всех откровений разрежу гранаты

стану, как прежде, забрызгивать соком

липко-бордовым ближайшие книги.

аккуратностью, осторожностью не отличается ветер

здесь вообще мало что от чего отличается

все дорожные знаки похожи на круг от залифтовой лестницы

по которой спускаются дым и неспешные сумерки

может быть, тебе всё это даже понравится

может быть, тебе всё этим ветром покажется

в этих буквах есть ниши – зеленее, чем прочие

зеленее, чем рамы на сгинувших улицах

я хочу не в кино, хочу в город в провинции

я нарву там ромашек и кину в ладони их

но в кино тоже хочется, пусть с опозданием

и моим (не единственным), и кинопроката

что ты любишь? ты любишь ромашки? вот два билета

на ромашки: мы сядем смотреть, будет весело

может быть, три билета, я ещё не решила

мне вообще-то плевать на все эти деления

важно только молчать, улыбаясь по капельке

и идти в пряном сумраке в низкие улицы.

я могла рассказать бы так много о местных

я всё знаю, ведь правильно – мы не знакомы

это всё, что мне нужно. ну разве что только —

Мне не вполне понятны механизмы смеха и нежности.

Не удивляйся, что я ставлю их в один ряд, – так правильно,

как когда на твоём капюшоне не разглядеть меха под снежными

бумерангами.

Нет, я совсем не желаю тебе гулко мёрзнуть под белыми сводами,

принимая на свой счёт всё то, что, уснув в тихий лёд, разлетелось.

А слетится назад – я вернусь в девять лет, в Подмосковье.

Воспротивится разве что тело.

И за домом с другой стороны тень, как средство от горла, окутает гул,

отлетающий брызгами – в травы – от крыльев томящихся мух,

сладострастных стрекоз. Их присыпало теми, кто мёртво и кругло заснул;

разморённому солнцу открыта, как мяч или пух,

Невесомость их тел; как резиновый мяч, будто пух в золотистой пыльце,

они будут кружиться куда-то, и цель, и маршрут, и пути точно зная.

И я тоже всезнающа. Я вдруг всё поняла, шевеля зубочисткой в лице,

знаю, как и зачем разбудить дождь заранее.

Но насколько же прост незатейливый этот наш – мягкий и тёплый – секрет;

под круги век, смеясь, прячу взгляд, как под две древнеримских монеты.

Не дыши, и услышишь, как самое главное, тихо шурша и вращаясь, идёт по земле.

А услышишь – и вдруг догадаешься – да – подари мне ракету.

А камыш не похож на ракету: как жарят на ветке суфле над чуть асимметричным огнём

(он от этого только милее), точно так же камыш собирают из высохших веток, пирожных «картошка»,

и непреодолимости их единения. И как только, в камыш превращаясь, пирожного вкус, зелень ветки умрёт,

всё в обратном пойдёт направлении. Это несложно.

Чуть прикрыв взгляд округлостью неба,

я слышу всё разом; в полусне мне мерещатся пух и резиновый розовый мяч.

Знаешь (не обижайся, ей-богу, что я улыбаюсь), – но если тебя бы и не было,

я была бы счастливой; всё сущее так бы хотело уметь забывать,

знаешь, по-настоящему, —

только вот это возможно в известных нам космосах вряд ли.

Так что, как бы то ни было, ты остаёшься родным,

пряно-яблочным сном на весь здесь отведённый мне день;

на твоём капюшоне не видно ни меха, ни снега – одни бумеранги,

на которых ты сможешь вернуться всегда в летний вечер за домом, в тягучую тень,

прикоснувшись к которой, всё сущее – знаешь, как паззл, – составит одно.

Мои лета – даже когда почему-то чуть дальше ты – дремлют между тобой – неизменно – и тающим льдом.