Шрифт:
Странничество у Рильке – парадоксальным образом также наследничество, что дает повод Федору Степуну утверждать, будто у Рильке Бог Сын берет верх над Богом Отцом вплоть до полного Его отрицания. А Марина Цветаева в письме на немецком языке к безнадежно больному Рильке будет утверждать нечто прямо противоположное. Она назовет Рильке Иоанном Предтечей, но не по отношению к Сыну, а по отношению к Отцу: «Бог. Ты один сказал Богу нечто новое… Ты выбрал Отца (избранничество – выбор), потому что Он более одинок…» (Rilke und Russland. Aufbau-Verlag. Berlin und Weimar, 1986. Р. 388. Перевод мой. – В. М.). Но в «Книге Часов» Рильке ни то ни другое, вернее, и то и другое, мистическая близость к словам Христа: «Я и Отец – одно» (Иоанн, 10: 30):
Отцов наследник, Ты мой собеседник. Твой заповедник, где в цвету сыны. Лишь Ты наследник.Бог наследует Богу, значит не только Бог Сын наследует Богу Отцу, но и Бог Отец наследует Богу Сыну. Более того, мистический парадокс книги в том, что Бог Сын – отец Бога Отца, а Бог Отец – сын Бога Сына. Отсюда и наследничество в странничестве:
Твое наследье – осени порфиры, поэтом в чуткой памяти хранимы, и сумрачны, и безнадежно сиры, к Тебе прильнут заплаканные зимы, Венеция, Флоренция, Казань, Рим, Пиза все Твои за гранью грань, И Троицкая лавра – посмотри! Просторные сады, монастыри, и Киев, и священные пещеры, Москва с колоколами высшей веры; языки, роги, скрипки – лишь примеры звучания, которым дышат сферы, чья песня для Тебя как самоцвет. Тебе собою жертвует поэт.При всем великолепии этих городов странничество продолжается и впадает в бедность.
«Книга о бедности и смерти» – заключительная книга в «Книге Часов». Аналогия с годами странствий у Гёте теперь более очевидна. Наставники в педагогической провинции говорят о трех религиях человечества. Первая из них, этническая, основывается на благоговении перед высшим. Такова религия Ветхого Завета. Вторая религия основывается на благоговении перед равным, это философская религия, религия Сократа и Платона, судя по всему. И наконец, третья религия основывается на благоговении перед унижением, перед убожеством, перед бедностью, перед осмеянным и поруганным, перед позором и нищетой, перед страданьем и смертью. Эта религия – христианство. Именно таково христианство Рильке в «Книге о бедности и смерти».
В книге встречаются совершенно реалистические картины городской нищеты.
В подвалах жить все хуже, все трудней; там с жертвенным скотом, с пугливым стадом, схож Твой народ осанкою и взглядом. Твоя земля живет и дышит рядом, но позабыли бедные о ней.Снова возвращается протянутая за подаянием детская рука из раннего стихотворения «В соборе»:
Дом бедных – это детская ладонь, что брезгует имуществом стыдливо… …но взвешено все в мире справедливо ладонью-чашей (чаш таких не тронь!).Бедность – это последнее, чем может оправдаться мир:
Верни святую бедность небогатым; на вечный страх они обречены осанкою и видом виноватым: приметы жизни с них совлечены. К ним липнут городские нечистоты, лохмотья оспенных простынь и гарь; отвержены они, как эшафоты, откуда трупы падают в пустоты, или как прошлогодний календарь; но если рухнут все Твои оплоты, они – земли последние красоты, которыми спастись могла бы тварь.С бедными Сам Бог, и потому Бог беднее всех:
От века и навек всего лишенный, отверженец, Ты – камень без гнезда. Ты – неприкаянный, Ты – прокаженный, с трещоткой обходящий города.Уподоблявшийся желторотому птенцу, теперь Бог уподобляется жалкому зародышу нежеланного ребенка:
Ты, как зародыш в чреве, слаб и плох. (Зародыш еле дышит в то мгновенье, когда с тоской сжимаются колени, скрывая новой жизни первый вздох.)С недоношенным зародышем сравнивается и смерть:
…смерть – выкидыш из наших жалких лон, как скрюченный зародыш-эмбрион, зачатки глаз ладошками закрывший, свой ужас, ужасаясь, предваривший, еще не пережитое мученье, на лобике написанный фантазм, но кесарево нам грозит сеченье и затяжной невыносимый спазм.Величайшее униженье бедности, ее крайняя степень в том, что бедняки лишены даже собственной смерти:
…чужая, маленькая смерть их ждет, а собственная – кислой и зеленой останется, как недозрелый плод.И отсюда пронзительная мольба:
Господь! Всем смерть Свою предуготовь, чтобы в нее впадало естество, чтоб смысл в ней был, чтоб в ней была любовь.Так в творчество Рильке входит смерть, и это далеко не литература. Смерть затрагивает не только творчество Рильке, но и его жизнь, в конце концов не только прекращая ее, но совпадая с нею. Рильке открывает смерть как неизведанную, хотя и неизбежную страну, как царство, которое внутри нас. Смерть не только ужасает человека, но вдохновляет и умиротворяет его: единственное обретение, которое не требует отречения, но это должна быть своя собственная смерть, неотъемлемое достояние каждого. В этом Рильке продолжает глубинную традицию немецкой поэзии. В «Гимнах к ночи» Новалис воспевает «тоску по смерти»: