Вот здесь не очень комфортно находиться. Как будто хозяева квартиры, в которой

ты убираешь два раза в неделю, решили подвести тебя на своем авто до остановки. Все в дорогой одежде, чистой обуви, хозяйка с маникюром, а ты сидишь и пытаешься кроссовки под сиденье засунуть да руки в рукава, чтобы ногти расслоившиеся спрятать.

Люди задавали вопросы, но толковых ответов я не услышала, мол, все по прибытию и узнаем. Мне казалось, или мы ей были в тягость. То ли заплатили мало, то ли планы ее этой поездкой нарушили. Мне даже было немного стыдно за это, хоть и знала, что не виновник я в этом автобусе, а один из победителей. Только вот, натура дурная – вечно винить себя во всем, бояться быть навязчивой, помешать кому-то, задеть, обидеть.

Рыжую барышню с блокнотом, в котором она ковырялась безотрывно, звали Бочкарева Мария, улыбчивую грустную блондинку Малининой Викой, а «заводчицу мэйн-кунов», как я окрестила возрастную красотку в дорогих очках и с еще более дорогим набором белоснежных зубов – Светлана Косицкая.

Надеясь на то, что я неверно сужу по рассказам подруг, которые были в санаториях давным-давно, опустила голову на подголовник и уже сквозь сон почувствовала толчок – автобус тронулся. Всю дорогу из Екатеринбурга на поезде, я боялась проспать место высадки, но меня успокоила проводница, объяснила, что это конечный пункт. Работая по ночам, заснуть в маршрутке рано утром по пути домой – не редкость для меня. А за сутки до подъезда к месту я просто не смыкала глаз - любовалась видом из окна, читала, радуясь, что сердце по чуть оживает.

Даже не поняла, что за гром разбудил, но на долю секунды взгляд выцепил страшную картину: не было низа и верха, земли и неба. Автобус так кувыркался, что все мы, как в огромной стиральной машине, бились сейчас друг о друга, о сиденья, о стекла окон.

Тишина настала совершенно неожиданно.

Глаза тяжело закрылись. Я боялась боли, но, слава Богу, сознание обволокло теплым, липким сном. На секунду, не больше, пронеслась мысль о том, что мы все еще едем дальше в темноте. Скоро уже должна появиться база и там можно будет вытянуть ноги на нормальной кровати. Там я и отдохну от последнего месяца моей жизни, который вывернул меня наизнанку и хорошенько встряхнул.

С самого детства я знала, что работать придется много и тяжело, иначе, не видать «плюшек». Родилась я в небольшом городке Свердловской области, в семье была единственным ребенком. Все считали, что родители меня балуют, потому что новое пальто к осени или редкие для того времени резиновые сапоги яркого, как солнышко, желтого цвета сразу бросались в глаза.

Все эти радости жизни поставлялись бабушкиной подругой из Ленинграда. Они обе были блокадницами, только вот, моя вышла замуж и уехала на сытый тогда, в послевоенное время, Урал. А Нина Филипповна после смерти мужа на войне осталась доживать свой век в гордом городе-герое. Она работала учителем, была уже старенькой, хотя больше, наверное, из-за пережитого в войну она выглядела сухонькой старушкой. В свои – шестьдесят…

К ней мы ездили с бабулей пару раз, и меня, ребенка из города, который можно смело считать деревней, поразила и смяла мощь великолепного и строгого Ленинграда. Тогда, в свои десять лет я решила, что этот город нужно заслужить. Как моя бабушка, как Нина Филипповна.

Родители мои постоянно были на работе. Мама – каменщик, отец – водитель грузовой машины. Рано утром, до первого фабричного гудка они уходили на работу и возвращались после него.

Нам завидовали, потому что папа никогда не пил, и новенькая «копейка» появилась у нас самых первых в городке. Зависть и злость людей, которые тяжело зарабатывают на жизнь, редко ездят в Свердловск, чтобы купить хоть что-то для разнообразия, мне были непонятны, да и не заметны.

Учиться я поехала, естественно, в Ленинград. Я мечтала стать швеей. Благодаря Нине Филипповне меня без проблем взяли в ПТУ. Считалось, что нужно сначала постигнуть азы, а вот потом, когда я буду уметь минимум, можно и в настоящие модистки. Свои восемнадцать лет я отмечала в городе на Неве, и кто знает, как бы сложилась моя жизнь дальше, если бы не знакомство с Людмилой – женщиной, старше меня лет на двадцать.

Я просто обратила внимание на ее волосы. Каштановые, густые и блестящие. Чуть ниже плеч, но такие красивые, что глаз оторвать было невозможно. И я следовала за ней уже час. Когда я прыгнула в трамвай сразу после нее, она обернулась и свела брови:

– Тебе чего? Ты за мной от Невского тащишься. Потерялась? – уверенно хмыкнула она, но какая-то настороженность или испуг, все же были в ее глазах.

– Нет, вы извините, я не хотела напугать или обидеть. Оторваться от ваших волос не могу. Очень красивые, - я со всей своей душевной простотой выпалила свои мысли.

– А-а, ну тогда ладно, - страх в ее карих глазах растворился, и они стали теплыми, обычными, как у всех. – Я - Людмила. Отчество не нужно, - она протянула мне ладонь, на которой я моментально заметила тысячи странных точек. Это было немного похоже на руки детей, которые играют с царапучим котенком. Ноготки впиваются, ранят кожу, но не настолько, чтобы хотелось отдернуть руку, а к вечеру ранки становятся заметными.

Она выцепила мой взгляд, и коротко сказала:

– Это от работы. Я делаю парики. И да, это парик, - указала она на шапку волос, от которых в трамвае не отводили глаз многие женщины. Зависть к такой шевелюре была понятна и мне.

Людмила оказалась постижёром. Это слово засело в голове намертво. Хоть остальные называли этих людей привычным словом парикмахер, что было логично, потому что «парикмахер» означало именно «делать парик».

Мне ее работа казалась чем-то удивительным и волшебным, каким-то видом искусства, волшебством. Я долгими часами могла просто наблюдать за движением ее пальцев, за тем, как из волосков, которые она очень бережно крепила к основе получается не вещь даже, а целый образ. Сначала я считала, что большинству парик нужен чтобы сменить образ, побыть в другом амплуа. Но когда я увидела женщин, что приходили к ней, поняла - многим они были необходимы, чтобы оставаться женщинами.