— Подожди. — Я достаю из аптечки два эластичных бинта.

— Я не могу ждать. Очень хочется пописать. — Ноги дрожат, когда она пытается встать.

Я стою рядом, пока она не сдается и с ворчанием опускается обратно на пол. Не сводя глаз с ее ребер, я задираю ее рубашку, чтобы обнажить торс. В очередной раз мне напоминают, что она не носит бюстгальтер, и я задаюсь вопросом, насколько часто женщины ходят в походы без лифчика. Я туго обматываю бинты вокруг ее ушибленной грудной клетки, и женщина вскрикивает, когда я крепко затягиваю их.

Она шипит и кусает губы, и когда я заканчиваю, испускает дрожащий вздох.

— Так лучше. — Ее ноги сжаты вместе, и она неловко ерзает. — Гм… — Ее взгляд падает на мою грудь, и женщина быстро отводит глаза. — Туалет? Мне просто пойти и найти дерево или?..

Я вытаскиваю ее пальто и ботинки из-под спальной платформы, где повесил их сушиться, и кладу их перед ней. Поворачиваюсь к ней спиной, надеваю свое пальто и засовываю ноги в ботинки. Когда оборачиваюсь, женщина все еще сидит на заднице, пытаясь засунуть поврежденную руку в рукав.

— Беспомощная, — рычу я и грубо помогаю ей надеть пальто, затем застегиваю его до горла.

— Ой!

— У меня нет всей ночи.

— Больно… — Она втягивает воздух сквозь сжатые зубы, когда я поднимаю ее на ноги за воротник. — Прекрати трогать меня!

Женщина хлопает меня по рукам в безуспешной попытке освободиться. Я прислоняю ее спиной к стене и жду, пока успокоится, прежде чем отпустить, чтобы подвинуть ее ботинки поближе, чтобы она могла в них влезть. Ее полный мочевой пузырь, должно быть, более требователен, чем ее потребность хмуриться на меня, потому что она опускает свой ненавистный взгляд и засовывает ноги в ботинки.

Я надеваю свою шапочку и беру запасную для нее. Когда резко натягиваю вязаную шапочку ей на голову, она отбрасывает мою руку здоровой рукой.

— Прекрати бороться со мной, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Мне не нужна твоя помощь. — Ее серые глаза сверкают гневом, когда между нами растягиваются напряженные секунды.

Уголок моего рта дергается.

— Нет? — Я делаю шаг назад. — Уборная в трех метрах слева.

— Уборная, — шепчет она, поправляя пальто. — Конечно.

Открываю дверь, посылая внутрь волну холодного воздуха. Никаких признаков льда или снега, только грязная земля и ледяной ветер, что, возможно, еще хуже. Я хватаю фонарик, который держу у двери, включаю его и шлепаю ей в ладонь.

— Иди, пока не выпустила все тепло.

Женщина хватается за больные ребра, светит фонариком себе под ноги и выходит на улицу в кромешную тьму. Ее голова глубоко погружается в плечи, когда ветер хлещет ее по обнаженным щекам и терзает одежду. Женщина замечает, что я наблюдаю за ней, и напрягает спину, прежде чем медленно и неуверенно двинуться в сторону уборной.

Я хмурюсь и задаюсь вопросом, сколько времени требуется женщине, чтобы облегчиться, чтобы определить, сколько времени я должен ждать, прежде чем начать свою спасательную миссию. Я не для того отказался от половины своей еды и своего шанса на мир и покой, чтобы позволить ей умереть при походе в туалет. Кроме того, легче объяснить, как мне удалось заполучить в свою хижину живую женщину, гораздо труднее объяснить, откуда взялся труп.

Ожидая, что она вернется почти замерзшей, я набиваю дрова в печь. Температура поднимается в течение нескольких минут, и я сбрасываю куртку и тихо ругаюсь, предвкушая еще одну долгую, бессонную и пропитанную потом ночь. Прошло пять минут с тех пор, как она ушла. Я дам ей еще пять, прежде чем отправлюсь на поиски. Мои плечи напряжены, шея болит, и я расхаживаю по хижине туда-сюда, когда слышу свирепое: «Долбаный дурацкий камень, я ненавижу тебя!», доносящееся с другой стороны двери.

Рывком открываю дверь и вижу, что женщина ковыляет ко мне, ее глаза полны слез, но она не плачет.

— Мать-природа — чертова шлюха, — бормочет она, проходя мимо, чтобы войти внутрь. Ее щеки раскраснелись ярко-розовым, кончик носа под стать, и когда она подходит к огню, я вижу, что ее пальто и брюки сзади пропитаны грязью.

— Проблемы? — Я закрываю и запираю дверь.

— Нет. — Она дрожит с крошечными, почти неслышными стонами, которые, как я предполагаю, от боли.

Я сбрасываю ботинки у подножия лестницы и поднимаюсь на платформу своей кровати.

Нужно признать — она упрямая.

ДЖОРДАН

По шкале от неудобства до вещей, из которых сделаны кошмары, я бы оценила свой первый опыт в уборной как зашкаливающий и прямиком из ада. Писая в черный водоворот зловещей замерзшей пустоши, я дрожала в сосновом ящике, представляя себе всевозможных адских демонов, которые корчатся под моими самыми уязвимыми частями тела.