Я сделал глубокую затяжку, стремясь собраться с духом.

— Я боюсь за тебя. Ты даже не представляешь на сколько сильно, — голос дрожал, обнажая подступающий срыв.

— Знаю, — смягчилась Кейт, сквозь телефон и расстояние я услышал как она улыбнулась.

— Я поступил как трус. Оставил жалкое письмо и сбежал, — принялся я заниматься самобичеванием.

Кейт засмеялась, весело и в тоже время с усталой печалью.

— Ну, оно не жалкое, — просмеявшись похвалила она. — Написано хорошо.

— У тебя хорошее настроение.

— Ох, — здесь ее голос приобрел нотки серьезности. — Это нервный смех. Я понимаю почему ты ушел таким образом. Мы бы не смогли проститься, опять начали бы выяснять отношения.

Уилсон была странно невозмутима в своей речи, обычно ей владели эмоции, холодность и спокойствие мой удел.

— Ты так спокойно об этом говоришь, — изумился я рассуждению.

— Рассчитывал услышать наезд в свой адрес?

— Вроде того, — я в самом деле в случае беседы представлял яростное негодование со стороны Кейт, полное эмоций и обвинений, но никак не спокойную беседу.

— Как ты? — не тая грусти спросила она.

Я выдохнул дым, не зная как описать то, что со мной происходит, подходящих слов не отыскалось.

— Врать не хочется, — признался я. — Впрочем, и правду говорить тоже.

— Понимаю, — Кейт замолчала.

Мы слушали тишину в трубке, улавливая незримое присутствие друг друга сквозь расстояние и бездушную сеть технологий, последнюю возможность услышать родной голос.

— Люцифер, — позвала меня Уилсон.

— Да.

— Я беременна. От тебя, разумеется, — с вымученным смехом добавила Кейт. — Люцифер?

— К… как? — Я вскочил с места.

Земля ушла из-под ног, сердце перестало биться в груди, а кровь речь по венам. Я стал каменным изваянием из которого вышибли душу ударом карающей стали.

— В день пожара я пропустила таблетку, — с тотальным спокойствием рассказывала Кейт. — Врач сказала, что этого достаточно, чтобы беременность наступила. Даже при условии, что я допила остальную упаковку.

Я заметался по комнате, беспомощный, потерянный, раздираемый отчаянием.

«Нет. Нет. Нет. Все должно было быть не так!»

Дотлевшая сигарета обожгла пальцы, я выронил окурок, затушил голой ступней, зарабатывая новый ожог и бессильно опустился на матрас.

— Ты оставишь, — горло сковала судорога. — Оставишь ребенка?

Мне не верилось, что я спросил это вслух. Что вообще допустил эту мысль.

— Знаешь, — судя по сопению в трубке Кейт пыталась сдержать слезы. — Все эти дни я прокручивала в голове то время, что мы провели вместе. Хорошего было много, больше, чем плохого.

— Нам было хорошо. Очень хорошо, — согласился я.

— Верно, — ее голос дрожал, все напускное спокойствие улетучилось. — Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах.

Фраза, насквозь пропитанной отчаянием и трауром по несбывшейся жизни. Люди всегда рисуют себе будущее полное любви, счастья, сбывшихся надежд и никогда не думают, что жизнь обойдется с ними жестоко.

— Он, — я отчётливо расслышал интонацию отвращения, — и этот город оказались чистым ядом. Они отравили наши чувства.

Кейт не стесняясь плакала, делая паузы в словах, показывая свой отчаянное беспокойство за будущее.

— Мы с тобой были каплей света в этом гребаном болоте, — подтвердил я.

Меня душили слезы, горькие слезы собственного бессилия. Уилсон громко шмыгнула и произнесла с наигранным весельем:

— Несущий свет и его победа (в оригинальной истории девушку звали Виктория).

— И нам это никак не помогло. Теперь ни света, ни победы, — автоматическим, ставшим привычным жестом я крутил между пальцев кольцо, не дождавшееся своего часа.

— Она единственное, что осталось от нас с тобой, — рвано, хрипло всхлипнув сказала Кейт.

Сердце защемило от боли, я не мог быть рядом, не мог обнять, утешить, подарить защиту, тепло и спокойствие. Она осталась одна, как оставалась всегда до встречи со мной.

— Она? — не понимая о чем речь переспросил я.

— Уверена, что это девочка. Амели, — снова с слышимой улыбкой заверила Кейт.

— Амели, — медленно произнес я запоминая, высекая на подкорке. — Красивое имя.

Солнце спряталось за горизонтом. Темнота поглотила пустой дом и меня. Мы с ним утонули в кровавом мареве заката, падая в черноту бездны одиночества.