– Ведь я не сказал, Яков Захарович, что это - весёлое.

– Не сказал разве?

– Не-ет!

– Так! Ну, ладно!

Слева от них, в тёмном ельнике болота, гулко крикнул пугач - тишина всколыхнулась и снова застыла, как масло. Далеко впереди середь поля вспыхнул тихий огонь и стал быстро разгораться, вздрагивая и краснея.

– Вон, - сказал кривой, - видать, мужики из Балымер в ночном светец разложили. Свежевата ночка-то!

– Стихами, Яков Захарович, мне легче думать, а простые слова труднее складываются у меня. Мне всё хочется, чтобы стихи-то как молитвы были, а как это надо делать - не знаю! Ежели длинный стих, то будто молитвеннее выходит - а так ли? Вот ещё стихи, про город тоже:

Снова тучи серые мчатся над болотами.

Разлилася в городе тишина глубокая.

Люди спят, измучены тяжкими заботами,

И висит над сонными небо одноокое...

– Какое небо-то?
– удивлённо спросил Тиунов.

– Одноокое, - смущённо ответил Сима и отодвинулся от спутника, виноватым голосом объясняя: - Оно ведь всегда одноглазое: днём солнце, а ночью - луна только.

– Кривое, стало быть, как я?
– сказал Тиунов, посмеиваясь.
– Это ничего, ловко! Только - звёзды забыты тобой.

– При полной-то луне - какие звёзды?

– М-м... верно, маловато их! Да! Потом вот тучи, говоришь, и - луна?

– Это бывает! Бегут тучи, а между них - луна, и всё небо вздрагивает, будто ломается...

Тиунов замолчал, а Сима тихонько прибавил:

– Я назвал небо-то однооким - забыл про вас, ей-богу!

– Ничего!
– сказал кривой.

– Дальше у меня так идут стихи:

В небе тучи гонятся за слепой луной,

Полем тихо крадётся чья-то тень за мной...

– Все ты да ты!
– вдруг заговорил Тиунов.
– Ты, да я, да сватья, только и знатья! Да голодное житьё, да смерть!

Юноше очень хотелось рассказывать Тиунову свои стихи, но кривой, видимо, не хотел слушать: помахивая палочкой, он тихонько шагал и говорил:

– Всё это, конечно, действует в жизни - и бедность есть, и смерть, а людей однако не одолевает! И дедушка мой голодал, и отец голодал, а и сам я не больно сытно живу. И они - померли, и я помру - верно!

Вспоминая свои стихи, Сима не ответил.

– Ну, помру, и - ни синь пороха после меня не останется!
– убедительно говорил Тиунов.
– Злодей помрёт - люди скажут: ах, какой злодей был! Добрый помрёт - добром помянут. Бывает - и собаку дохлую жалко людям. Кошек тоже часто вспоминают: хорош, дескать, зверь был, умный или там - ласковый, мышей ловко хватал. А помрут Яков Тиунов, Семён Девушкин - и никто ничего не скажет! Были мы али нет - это всем всё равно. Вот ты бы о чём подумал, малый, об этом вот! Да! Поду-май! Дело - важное! Ты - человечек одинокий, а одинокие-то люди и есть самые лучшие, верные слуги миру.

Сима - молчал. Ровная и мягкая речь кривого не мешала смутным мыслям юноши искать нужных слов.

– А ты будь нужен людям не столь в горе, сколько в радости, ты их с радостью полюби! Горе, малый, дёшево! В нём - как арестанты в серых халатах своих - людишки одинаковы: ни дворяне, ни мещане не отличны. А ты - в радость иди, покажи людям радость - птицу редкую, птицу райскую - вот! Вот у тебя есть - скажем - талант, ты его серьёзно полюби! Надо, брат, всё полюбить: инструмент, которым работаешь, - долото, например, - и его полюби тоже! Оно тебя поймёт, хоть и железо, а - полюбив твою руку - оно тебе в работе сильно может помочь.

Полем идут двое

Старый с молодым...

– складывалось в голове Симы. Он спотыкался и простирал вперёд прямые, длинные руки:

Перед ними - тени

Стелются, как дым...

В сумраке души, в памяти, искрами вспыхивали разные слова, кружились, как пчёлы, одни исчезали, другие соединялись живою цепью, слагали песню Симе было жутко и приятно, тихая радость ласкала сердце.

– Вот, гляди!
– задумчиво текла речь кривого.
– Живут в России люди, называемые - мещане. Кто их несчастнее?
– подумай. Есть - цыгане, они всё бродяжат, по ярмаркам - мужиков лошадями обманывают, по деревням - кур воруют. Может, они и не делают ничего такого, ну, уж так говорится про них. А мещане хоть больше на одном месте трутся - но тоже самые бесполезные в мире жители...

Юноша, глядя вперёд бездонным взглядом круглых глаз, шаркал ногами по земле, и ему казалось, что он легко поднимается в гору.

Старый молодому

Что-то говорит,

Впереди далёко

Огонёк горит...

Вдали, над тёмной гривой Чернораменского леса, поднялась тяжёлая туча и гасила звёзды. Огонь костра взыграл ярче, веселее.

– Мне, малый, за пятый десяток года идут, и столько я видел - в соборе нашем всего не сложишь, на что велик храм! Жил я - разно, но больше нехорошо жил! И вот, после всего, человеческое моё сердце указывает; дурак, надобно было жить с любовью к чему-нибудь, а без любови - не жизнь!

Сима, улыбаясь, сочинял:

Узкою тропинкою

Тесно им идти,

Покрывают тени

Ямы на пути.

Оба спотыкаются,

Попадая в ямы,

Но идут тихонько

Дальше всё и прямо.

Господи владыко!

Научи ты их,

Как дойти средь ночи

До путей твоих!

Он остановился и радостно вскричал, схватив кривого за рукав:

– Яков Захарович, а я сейчас ещё стихи сочинил, ей-богу, вот только сейчас! Слушайте!

Когда он сказал стихи свои, кривой ткнул в лицо ему тёмный свой глаз и одобрительно заметил: