От него шарахнулись во все стороны, кто-то с испуга больно ударил его по боку палкой, кто-то завыл. Вавила кинулся на колени, вытянул вперёд руки и бесстрашно взывал:

– Бей, ребята, бей! Теперь свобода! Вы - меня, а вас - они, эти, которые...

Он не знал - которые именно, и остановился, захлебнувшись словами.

– Стой!
– крикнул Кулугуров, взмахивая рукой.
– Не тронь его, погоди!

– Я ли, братцы, свободе не любовник был?

Обыватели осторожно смыкались вокруг него, а Бурмистров, сверкая глазами, ощущал близость победы и всё более воодушевлялся.

– Что она мне - свобода? Убил я и свободен? Украл и свободен?

– Верно!
– крикнул Кулугуров, топая ногами.
– Слушай, народ!

Кто-то злобно и веско сказал:

– Да-а, слушай, он сам, чу, третьего дня, что ли, и впрямь человека убил!

– Да ведь он о том и говорит!
– орал старый бондарь.

– Видали?
– подпрыгивая, кричал Базунов.
– Вот она - свобода! Разбойник, а и то понял! Во! Во-от она, русская совесть, ага-а!

Вавила немножко испугался и заиграл с жаром, с тоской и отчаянием.

– Верно - убил я! Убежал разве? Нету! Судите - вот я! Кого я убил?

Ему снова захлестнуло язык, сжало горло, он схватился руками за грудь и несколько страшных секунд молчал, не зная, что сказать.

Вокруг глухо бормотали:

– Кается!

– От души, видать!

– Простой народ - он завсегда бога помнит! А эти разные образованные они вон, слышь, и над богом издеваются...

– Ну всё-таки убийство ежели...

– Кого я убил?
– крикнул Вавила.
– Выученика Тиунова, кривого смутьяна...

Он сам удивился своим словам и снова на секунду замолчал, но тотчас понял выгоду неожиданной обмолвки, обрадовался и вспыхнул ещё ярче.

– За что я его? За поганые его стихи, ей-богу, братцы! За богохульство! Я знаю - это кривой его выучил, фальшивый монетчик! Не стерпело сердце обиды богу, ну, ударил я Симку, единожды всего, братцы! Такая рука, - я ничего не скрываю, - такая сила дана мне от господа! И тоже - где убил! У распутной девки! Там ли хорошему человеку место?

Мещане угрюмо смотрели на него, а Кулугуров убедительно говорил, покрывая крики Вавилы:

– Мы в этом не судьи, нас эти дела разбойные не касаются! А что он против свободы - это мы можем принять!

– Нет, кривой-то, а?
– злобно воскликнул кто-то.
– Везде!

– Смутьянишка, дьявол!

– Старушку бы эту Зиновею - и женщину с ней - тоже бы заставить, пусть расскажут про антихристовы затеи эти...

Чей-то тревожный голос крикнул:

– Глядите-тка, сколько их к собору прёт! Сомнут они нас, ей же богу! Братцы!

– И мы туда!
– загремел Кулугуров.
– Али мы не граждане в своём городе? И ежели все нас покинули без защиты, как быть? Биться? Вавил, айда с нами, скажи-ка им там всё это, насчёт свободы, ну-ка!

Он засучил рукава пиджака по локоть и сразу несколькими толчками сбил, соединил всех в плотную, тяжёлую кучу. Бурмистрова схватили сзади под руки и повели, внушая ему:

– Ты - прямо говори...

– Не бойсь, поддержим!

– Полиции нет...

– Мы тебе защиту дадим...

– Насчёт кривого-то хорошенько!..

Вавила точно на крыльях летел впереди всех, умилённый и восторженный; люди крепко обняли своими телами его тело, похлопывали его по плечам, щупали крепость рук, кто-то даже поцеловал его и слезливо шепнул в ухо:

– На пропятие идёшь, эхх!

– Пустите!
– говорил Вавила, встряхивая плечами. Малосильное мещанство осыпалось с него, точно лист с дерева, и похваливало:

– Ну, и здоров же!

И снова прилеплялось к возбуждённому, потному телу.

Бурмистров понял свою роль и, размахивая голыми руками, орал:

– Я их открою! Всех!

Он никогда ещё не чувствовал себя героем так полно и сильно. Оглядывал горящими глазами лица людей, уже влюблённых в него, поклонявшихся ему, и где-то в груди у него радостно сверкала жгучая мысль:

"Вот она, свобода! Вот она!"

Клином врезались в толпу людей на площади и, расталкивая их, быстро шли к паперти собора. Их было не более полсотни, но они знали, чего хотят, и толпа расступалась перед ними.

– Гляди!
– сказали Бурмистрову.
– Вон они!

На паперти, между колонн, точно пряталась кучка людей, и кто-то из них, размахивая белым лоскутком, кричал непонятные, неясные слова.

Сквозь гул толпы доносились знакомые окрики Стрельцова, Ключникова, Зосимы...