Глупо было отрицать, что Диана стала очень привлекательной. Ночью он попросту не удержался, когда она оказалась так близко.

Она всегда была красивой. Необычная, горячая и дикая красота. Черные, как смоль, волосы. Смуглая кожа, черные глаза и пухлые, красноватые чувственные губы. Натуральный цвет, как будто всегда зацелованные. Очень приятные, сладкие и сочные на вкус. Точно цыганка.

Мелким он, конечно, на такие вещи не смотрел. Но она нравилась ему своей искренностью и храбростью. Вот вообще ничего не боялась. Ни мнения людей, ни рамок, ни условностей. Алекс Торнхилл восхищался ею. Это потом он начал сердиться на отца и ненавидеть девчонку…

Когда им было по четырнадцать, он впервые взглянул на нее по-другому. С… мужским желанием. Вот только ненависть отрезвляла. Всего лишь один раз он себе позволил прикоснуться. Тогда, на яхте.

Сейчас он сам не понимал, что испытывает. По-прежнему, досаду и раздражение. По-прежнему, он был не прочь заглянуть, что там у нее под юбкой. Но еще Алекс Торнхилл устал от всего. И ее постоянное присутствие главным образом меняло его жизнь.

Перебирая документы в кабинете, парень снова украдкой взглянул на ее лицо и нахмурился. Это какими уродами надо быть, чтобы толпой на девчонку с кулаками? Нет слов, одни эмоции. Желание разбить кулаками лица этих сволочей бушевало в нем как торнадо. Сделать точно так же, как и они. Это было бы неплохо.

Вот только он, он один во всем виноват.

Еще отец со своими новостями. Дэвид Торнхилл был в нее влюблен. Алекс обалдел, когда прочитал письмо. Это так… неправильно. Нездоровая, ненормальная любовь, начавшаяся, когда его отцу было чуть больше тридцати. А Диане десять.

Ничего, кроме тошноты и отвращения, это в нем не вызывает.

Из письма он понял, что тот просто тихо любил ее, прятал свои чувства, но… ощущала ли она на себе его взгляды? Ощущала ли эту абсолютно противоестественную любовь взрослого мужчины? Твою ж мать, его отец все равно чудовище. Он мог сломать детскую психику в любое мгновение. Или… уже сломал. Алекс может многого не знать. А Диана никогда не признается.

Опять покосился на нее. Ковыряется в альбомах, перебирает фотографии, глаза на мокром месте. Разве ей нужна правда? А если она знает? А если отец все-таки что-то позволил себе…

Как собраться и спросить об этом прямо? Это навевает тревогу.

С ума сойти можно от гнусных мыслей, съедающих заживо.

Получается, что отец связался с ее матерью, потому что та была копией своей дочери. Горький ядовитый комок опять застрял в горле, отравляя каждую частичку тела. Все в нем бунтует.

— Смотри, здесь ты маленький, — улыбается девушка. Красивые губы изгибаются в нежной улыбке. — В твоих руках твоя первая медаль.

— Не такой уж и маленький. Мне двенадцать тут, кажется, — отвечает, мельком взглянув на свое старое фото без интереса.

— Мистер Торнхилл гордился тобой.

— Да брось. Ему всегда была наплевать.

— Неправда, он хранил все твои фотографии у себя под рукой.

Да, он много чего хранил. После того, как завещание и письмо обрушились на Алекса пришибающей лавиной, он приехал сюда. Ломился к Инне в дом, не зная, что та балдеет на Багамах. Потом достал свою связку ключей и вошел. В этом кабинете он все перерыл. Сам не знал, что искал. Наверное, последние доказательства безумия отца, потому что верить не хотелось.

В черной коробке в шкафу нашел пачку фотографий девочки в голубом платье. Осатанело перебирал фотографии, пытаясь найти что-то, за что отца можно было ненавидеть. Обвинить. Может ракурс, поза, что-то такое… Что-то, за что можно было уцепиться, потому что пока у него было только письмо.

Но он не находил. Обычные фото. Никакого намека на грязь и растление.

Все пуговицы платья застегнуты, ни грамма косметики, колени не видно — подол приличный. Обычный детский взгляд. Не испуганный, а, наоборот, веселый и живой.

Там же в шкафу нашел портрет. Чуть не задохнулся от восторга и неожиданности. Он и не знал, что отец рисовал ТАК умело и талантливо. Он никогда не показывал картин, может, пару натюрмортов.

Но портрет, и правда, был изумительный. Каждая упавшая тень, каждый ласкающий нежное лицо лучик света сквозь ажур занавески отражали неоспоримое великолепие работы.

Если в фотографиях он ничего не увидел, то тут сразу стало ясно, что отец испытывал, когда рисовал. В каждом штрихе, в каждом невесомом мазке ощущалась любовь. Как будто украдкой подглядываешь за тем, кто тебе сильно нравится.

Алекс не знал, что он должен испытывать к отцу. Злость? Да, этого было много. Но не из-за абсурдной любви, не из-за его безумства. И даже не из-за проклятого завещания.

Злость к нему была из-за того, что тот так мало с ним разговаривал. Алекс был вынужден обо всем узнавать, роясь в его вещах. Это так унизительно. Он чувствовал себя жалким, бегая и пытаясь доказать своему отцу, что он достоин его внимания. Вот только… если бы тот рассказал, признался сыну, понял бы он? Принял бы отца таким?