– Так переживаешь, что не смог избить невиновного человека?

– Переживаю, что ты время тратишь. Стоишь тут со мной ругаешься, а Пилюлькин улететь в Москву может. Один по трем билетам.

– Значит, ты все слышал...

– Прости, но глохнуть по щелчку пальцев не умею. Да и когда б ещё я услышал о таких подвигах. Он ради тебя рожи не пожалел. Через охрану полез, чтобы лично увидеть. Может, повод у него был... право так за тебя драться.

Под холодной водой все же мне было лучше. Ревность душила, но хотя бы зубы расцепить не мог. Только молчать и звереть. А в теплой... на кострище внутри будто бензин плеснули.

– Илья был рядом и помогал мне как мог, пока ты вёл свои войны, – прозвучало словно удар.

– Куда уж такому, как я, до него?.. – Каждая мышца и каждый нерв в теле напряглись. На мне, как на долбаной гитаре, играть можно было. Например, похоронный марш.

– Я тоже об этом думаю! Куда?

Она больше не била, не тянула за руку. Будто и правда собралась догонять своего доктора, шагнула к выходу. Только продержаться ещё секунду, дать ей уйти у меня не хватило сил.

Не было в душевой кнопки выключения света. Можно было выбить лампочку, но кое-что другое в этот момент оказалось важнее.

– Не отпущу! – Я все же развернулся. Не пряча больше шрамов, не надеясь на чудо, дернул Аглаю назад и потянул к себе.

Как игрушка на резинке, надёжно пришитая к моему телу, она напряглась, а потом сама впечаталась в грудь.

Мгновения не прошло, как руки жадно обхватили за шею, а горячие, дрожащие губы уткнулись в ключицу.

– Дурак. – Теперь она всхлипнула правильно. Как я люблю. Только для меня.

– Ревнивый дурак, – пришлось поправить. На дурака «обыкновенного» я сегодня уже насмотрелся. Становиться в один ряд не хотелось.

– Отелло питерский.

Аглая ладонью смахнула с ресниц воду и, на миг как-то странно задумавшись, опустила голову. В узкую полоску просвета, образовавшегося между нашими телами.

Дальше стало уже не до ревности и не до обид. Всего за пару секунд на ее красивом лице не осталось ни кровиночки. Губы сжались в нитку, и, цепляясь за мои руки, мышка опустилась на пол душевой кабины.

– Боже... – Пальцы невесомо коснулись исполосованного шрамами бедра и заскользили по кривым белесым полоскам выше. – Боже... – Глаза заблестели. – Что это?

– Не важно.

Я попытался поставить ее на ноги, но Аглая лишь отмахнулась.

– Они свежие. – Уставилась на меня снизу вверх. – Как это произошло?

– Ты же сама сказала. Пока твой доктор спасал нашу дочь, я вел свои войны. Развлекался как мог. Иногда неудачно.

Наверное, давно стоило прекратить играть в «красавицу и чудовище». Не прятаться, не уходить из кровати любимой женщины с рассветом, а быть честным до конца – рассказать Аглае о своей настоящей жизни ещё в загородном доме.

Видел же, что это совсем другая мышка. Более сильная и требовательная. Прошедший год закалил не только меня. Но я тянул с последним признанием как идиот.

– Когда это было? – К самому уродливому шраму на бедре, которого недавно касались тонкие пальцы, прижались губы. Дорожкой из поцелуев прошлись по нему от начала до конца. Нежно, ласково. – Пожалуйста, расскажи мне.

От этой отчаянной просьбы у меня за грудиной все замерло. Смотреть на мышку стало больно. Язык не поворачивался начать говорить. Не сказка ведь, не счастливая история... Но только медлить и мучить Аглаю ещё сильнее я уже не имел права. 

– Пять месяцев прошло, – прохрипел, как древний старик. – Даже чуть больше. Я только собрался вас забрать. Не мог жить раздельно. Но не вышло.

Аглая.

Когда Марат закончил свой рассказ, я ощутила себя раздавленной, будто гусеничный бульдозер по телу прокатился. С пола подняться не хватило сил, да и не хотелось.

Здесь было прохладно, удобно и надежно. Ниже уже не упасть. Не пошатнуться от слабости, сковавшей по рукам и ногам.

Как же удобно было думать, что хотя бы Марату этот год дался легко. Что, пока я загибалась от бессонных ночей, колик, первых детских болезней и тоски, он продолжал жить той жизнью, что и до меня. Забрасывал себя делами, варился в сделках и расследовании. Приходил домой уставшим и засыпал, не мучаясь от воспоминаний о нас.

На работе порой дни пролетали как часы. Иногда и месяц мог пронестись так быстро, что не верилось календарю.

Но я ошибалась.

Свежие шрамы и без самого Марата отлично рассказывали, как именно он «развлекался». Саше было всего два месяца, а ее отец мог уйти от нас навсегда. Не очнуться во время одной из операций или не добраться живым до больницы после ранения.