Вооружившись лучевой пушкой-дезинтегратором, наемники-притивы уничтожили тысячи змеиных трупов, которые они нашли сваленными в кучу на необитаемом островке недалеко от Коралиона.

Представитель змееловов явился в покой для аудиенций крейцианского храма. В центре комнаты в одиночестве неподвижно стоял великий инквизитор, укрывшись в складках своего черного бурнуса. В косом лиловом свете, падающем из оконных витражей, плавали завитки ладанного дымка.

— Наша работа завершена, — объявил укротитель. — Мы готовы к возврату в Ноухенланд.

— Соберитесь на пристани. Я пришлю к вам деремат.

— Потребуется большой, под размер клеток…

— Не волнуйтесь: ваше возвращение на родную планету входит в соглашение.

Серпентье кивнул и развернулся на каблуках. Теперь он стремился покинуть эту странную планету с ее коралловой коркой, ему не терпелось к тропическим лесам и выцветшему небу Ноухенланда.

Однако через час на набережной появился не деремат, а внушительный отряд наемников из секты притивов. Они обнажили направляющие своих дискометов, вживленных в кожу предплечий, и посносили головы змееловам. Несколько укротителей попытались уклониться от дисков-убийц, бросившись в океан Гижен, но были разорваны залпами из волнобоев и обуглились прямо в воде.

Что касается серпентеров, перевозбудившихся от запахов крови и горящей плоти, то им достались зеленые лучи в упор. Наемники-притивы изуверски расчленили их — сначала ноги, затем крылья и наконец, когда летающие гиганты Ноухенланда превратились в обрубки туловищ, извивающиеся от боли и ярости на полу своих клеток, — головы и шеи.

Ксафокс вошел в помещение, где лежала Оники Кай. Медик из ЗКЗ, который по приказу кардинала-губернатора за ней постоянно присматривал, встал и двинулся навстречу великому инквизитору.

— Она выкарабкается, сударь. Я зафиксировал переломы и поставил аутотрансплантаты. Ее кожа и подкожные ткани восстановятся. Ей всего лишь нужно как следует отлежаться…

Ксафокс осмотрел молодую женщину, на обнаженном теле которой теперь виднелось больше оголенного мяса, чем кожи, особенно с правой стороны. Ее щека была разорвана, и проглядывали зубы и кости челюстей; глаз чуть не выпадал из глазницы.

Великий инквизитор схватил мать, но не дитя.

С того самого момента, как Жек рематериализовался в пригороде Венисии, у него разбегались глаза от вида чудес имперской столицы. Шари, напротив, поджал губы, и в его мрачном, отсутствующем взгляде не отражалось ни интереса, ни восхищения, словно красота города нисколько его не трогала.

Городской пейзаж, встретивший Жека на Сиракузе, совсем не походил на анжорский. Если столица Ут-Гена представляла собой гнетущее скопище безыскусных построек, то Венисия была образцом гармонии и равновесия. У Жека сложилось впечатление, что здесь каждому из зданий, каждой площади, каждому мосту, каждой скамейке, каждому дереву отводили свое особое место как неповторимой и непременной частичке гигантской мозаики. Единственное, что объединяло два города, это вышки мысленного контроля — высокие узкие башни, смотровые пузыри которых нарушали архитектурную цельность и того, и другого.

Эфирные коридоры вынесли Шари и Жека к широкой спокойной реке, по которой бесшумно скользили красочные судна. Хотя место было относительно оживленным, никто не обратил на них внимания, как будто возникновение из ниоткуда мужчины с мальчиком не представляло собой ни чего-то чрезвычайного, ни даже просто примечательного. Первое, о чем подумал Жек, была Йелль. Она спала где-то посреди этого города, и эта внезапная близость — после миллиардов километров, разделявших их долгих три года, — наполнила его неописуемой радостью.

Несколько минут они отдыхали на берегу реки, рассеянно поглядывая на прохожих. Оба они оделись в облеганы и куртки, купленные на Маркинате, планете, лежащей между Матерью-Землей и Сиракузой. Шари сбрил бороду, потому что религия Крейца и сиракузское общество запрещали украшать свое лицо растительностью — не считая пары вьющихся декоративных локонов, выпускаемых из-под капюшона. Жеку потребовалось несколько секунд, чтобы с изумлением узнать махди в бритом молодом мужчине, вышедшем из комнатки маркинатской цирюльни.