Река дала знать о себе издалека, но показываться не спешила – прибавилось мошки, землица под ногами сделалась сырою. Наконец, открылась.

– С позволения сказать, брод будет чуть ниже, – Луу захотелось стать полезным, а то, неровен час, рыцарь позабудет о мирном торговце.

– Ну, ниже, так ниже…

Дожди шли беспрестанно до третьего дня и река напиталась, потучнела, берега стали тесны. Куда разметаться? Пологий берег принял реку к себе, а с нею и сырость, и ужаков, что раз за разом переползали дорогу. Ужаков Луу не любил – хоть и безвредные, а и бесполезные тож. Или нет под небом совсем бесполезной твари? Может, ужак ест какую-нибудь кусачую мошку и тем облегчает его, Луу, жизнь? А всё-таки – противные. Толстые. Дай время – начнут не мошку – мирных торговцев глотать. В Ра-Амони тоже поначалу думал – ужаки…

Они подошли к самой воде.

– Как, Бышка, пойдем?

Тур опустил голову, принюхиваясь. Рыцарь спешился, предоставляя туру полную свободу.

– Не хочешь?

Тур ударил копытом – раз, другой. А подковы на копытах – те ещё. Боевые подковы.

– Есть такое слово, Бышка – надо. Летать мы не умеем, так что придётся – вброд. Ты, мирный торговец, держись позади, потому как берег тот – крутой…

Ведя тура на поводу, рыцарь осторожно вступил в реку. Тур шёл неохотно, но – шёл.

Луу поставил короб на голову. Хоть и завернуто всё в пузыри, а лучше б не мочить.

Вода холодная. И мутная. Вцепится жженка, заползет под кожу, потом доставай…

Обычно вода достигала пояса, но сейчас подступила к груди, к шее. Этак и плыть придётся…

Опасения оказались пустыми – вот уже опять по грудь, вот по пояс, а вот и конец реки. Подъём крутой, скользкий.

Внезапно тур остановился.

– Что, Бышка, и ты учуял? Ничего, как-нибудь. Эй, мирный торговец, не плошай!

– Что, доблестный рыцарь? – переспросил Луу-Кин.

Но отвечать рыцарю было недосуг.

Подъём вел сквозь дубраву, деревья росли совсем рядом от дороги. Тесное место. Нехорошее место.

Нехорошие люди.

Нет, не люди – муты. Ещё хуже. От мутов откупиться просто невозможно.

Их было шестеро – по трое с каждой стороны. Едва прикрытые волчьими шкурами, с дубинами наперевес, они обступали рыцаря, ожидая сигнала вожака.

– Шли бы вы, ребята, подобру-поздорову, – сказал рыцарь. Без страха сказал, без дрожи.

Вожак словно этого и ждал. Взревел – или крикнул? Говорили, что у мутов и речи-то нет, одно звериное рычание, – взревел и бросился навстречу рыцарю. В тот же миг бросились и остальные.

Луу-Кин нажал потаенный сучок, из посоха выскочил клинок, обоюдоострое жало. Задаром не дамся!

Но биться ему не пришлось – всё окончилось в мгновения. Один мут пал в кусты с распоротым турьими рогами брюхом, а остальных посёк рыцарь. Он оказался двуруким, и сабли, с шипением рассекавшие воздух, рассекли и мутов – кого надвое, кому только отделили голову от тела.

– Я ж предупреждал… – рыцарь спешился, вытер дымящиеся клинки о траву, ещё и ещё.

Обезглавленное тело вожака ползало по земле, тур хрипел, норовя и этого поддеть на рога, но рыцарь положил руку на холку.

– Оставь, Бышка, это лишнее. Ну, – он обратился к Луу-Кину, – ты, я вижу, в полной боевой готовности? Молодец!

– Я не успел, – пробормотал Луу-Кин.

– Бывает, – рыцарь наклонился над телом, присматриваясь. – Племя Серых Шакалов. Странно, как их занесло сюда? И с каких пор они нападают средь бела дня?

Безголовый вожак вцепился в соплеменника, павшего от рогов тура, и они оба продолжили бой, уже мертвые, но ещё не понявшие собственную смерть.

– Я слышал… – начал было Луу-Кин и запнулся.

– Говори, говори.

– Я слышал от других торговцев, что встречали мутов и на других шляхах. На Куу-рском, на Луу-ганском. А на Муур-омском они даже напали на отряды Дорожной Стражи. Правда, ночью.

– Вот как, значит. А ты чего же? В такие времена добрые люди в одиночку по дорогам не ходят. И недобрые тоже.

– Я подумал, что одному проскочить легче. Незаметнее, – Луу-Кин подумал, что и рыцарю негоже в одиночку-то, но вслух сказать не посмел. Не положено простолюдину зря рот раскрывать, когда не спрашивают.

– Хорошее объяснение. Зовут-то тебя как, мирный одинокий торговец редкостями?

– Луу-Кин, о доблестный рыцарь, – это «о» должно было придать речи торжественность и величавость. Луу-Кину очень хотелось показать своё отличие от прочих торговцев, тёмных, невежественных, только и думающих, как выжилить лишний грош.