Зигги посмотрел на него с жалостью.

— С благодарностью?

— Они давали мне жить.

— А ты подметал для них каждое утро, — сказал Зигги.

Когда они сели в такси, Зигги выбросил рюкзачок Джуита в открытое окно. Рюкзак стукнулся о мусорный бак, но не попал внутрь. Бак опрокинулся, и всё его содержимое оказалось на мокром тротуаре. Джуит был поражён. Он посмотрел в зеркало заднего видения. Рюкзак одиноко валялся на тротуаре, точно собака, которую бросили, но которая думала, что её любят.

— Там была моя одежда, — сказал он.

— Сейчас мы поедем, — сказал Зигги, — и купим тебе новую. Сам знаешь, она тебе нужна.

В ночь перед вылетом из Нью-Йорка Зигги давал прощальную вечеринку. Зигги был в том же элегантном костюме, и Джуит радовался своей новой одежде, потому что все вокруг были одеты прекрасно. Было много актёров, однако Джуит не знал их имён: он долгое время не мог позволить себе купить билет ни в театр, ни в кино. Некоторые из них играли в шарады. Они называли это «Игрой». «Игра» была очень шумной. Они ползали по полу, кидались из стороны в сторону, выли, вскакивали на мебель. Джуит узнал Полетт Годар, Бурже Мередита и Чарльза Лафтона — все они были киноактёрами.

Имена продюсеров, с которыми он здоровался за руку, были ему знакомы. Многие из них отказывались его принять, когда он приходил к ним в контору. Многие режиссёры выпроводили его, когда он напомнил им об их обещаниях. Те же продюсеры и режиссёры, которые брали его на работу ещё до окончания войны, теперь делали вид, будто рады видеть его, жали ему руку, хлопали по спине.

— Где вы, чёрт возьми, пропадали всё это время? — говорили они. — Слушайте, у меня для вас есть прекрасная роль, позвольте прислать вам сценарий.

Он не стал говорить им, что пропадал там же, где и всегда — поблизости. Он не стал им напоминать, что они никогда не перезванивали ему, никогда не бывали на месте, когда он, договорившись заранее, приходил к ним в контору. Они это знали. Он просто говорил им: — Я еду в Голливуд.

Маленькая леди с огненно-рыжими волосами припёрла его к стене и требовала ответа — где он скрывался всё это время и почему. Она назвала его славным. Он не стал рассказывать ей про кабинку уборщика. Она утверждала, что первой «открыла» его. Он сказал, что «открытие» — дело рук Зигги, и она стала пробиваться сквозь толпу гостей, которые смеялись, ели и пили с подносов, чтобы поспорить с Зигги. Больше Джуит её никогда не видел. Он был возбуждён, пил шампанское бокал за бокалом, пока его не стало тошнить. Он добрался до двери в ванную и только её открыл, как столкнулся со стройным мулатом, который обвил его шею руками и поцеловал. Это произошло так быстро. Мулат мягко рассмеялся, сказал что-то на испанском и сжал гениталии Джуита тёплой рукой. Джуит оттолкнул его, ввалился в ванную, захлопнул за собой дверь. Его вырвало раньше, чем он добрался до унитаза. Он ещё что-то соображал, когда убирал за собой блевотину и шёл шатающейся походкой к себе спальню, расстёгивая одежду.

Ночь была жаркой, и одежда, казалось, душила его. В те годы на изготовление костюма шло много ткани — носить костюм было всё равно, что ходить, укутавшись в штору. Он бросился к постели, но она была занята. Из коридора в комнату проник свет. Джуит до сих пор помнит испуганные лица, но были это мужчина и женщина, две женщины или двое мужчин, он так и не знает. Голос был высоким. Вас когда-нибудь учили стучать? Он подошёл к шезлонгу и повалился на него. «Это моя комната», — пробормотал он, и сон поглотил его, точно акула. Всю дорогу в Лос-Анджелес его мучили головные боли и понос. С тех пор он питает ненависть к туалетам в самолётах.

Вечеринки для Зигги были нормой жизни. Он жил высоко в Голливудских холмах, и к дому его вели петляющие дороги, ограждённые эвкалиптами. Это был дом в колониальном стиле — три этажа и шесть комнат. Ослепительно белые стены, красная черепичная крыша, внутри — белые стены и железные притолоки, стальные чёрные канделябры, двери и лестничные перила с причудливыми орнаментами. Посреди внутреннего дворика, в тени пышных растений, в поросшей мхом раковине плескался фонтан. С этим звуком было легко засыпать. Проезжая вверх по дороге, можно увидеть теннисные корты. С террасы на первом этаже открывался вид на большой, голубой бассейн. По ночам, со стороны моря сверкали огни Лос-Анджелеса.

Жизнь была как на съёмочной площадке. Столь же многолюдной. Знаменитые лица незнакомых людей — в основном незнакомых, просто знаменитые имена — писателей, продюсеров, режиссёров. Зигги представлял Джуита всем этим людям по порядку, однако большинство их не замечало этого. Те же, кто замечал, рано или поздно пытались затащить его в постель, мужчины равно как и женщины. Сперва их внимание и лесть вызывали у него счастливый испуг — они расхваливали его внешность, его манеры, его приятный глубокий голос, его речь. И он соглашался позавтракать с ними до тех пор, пока не понял, что соглашаясь, даёт им повод думать, будто он станет с ними спать. Спать он с ними не собирался, потому что зависел от Зигги.

Зигги вёл непростую жизнь. Гораздо больше внимания он уделял бесчисленному потоку гостей, нежели Джуиту. Всё остальное время, помимо завтраков, ленчей, обедов, коктейлей и вечеринок после спектаклей, он проводил у телефона, улаживая сделки, обсуждая условия контрактов, утверждая или отвергая сценарии, смещая режиссёров, которые пришлись не по нраву звёздам, устраивая путешествия для своих клиентов. Как это ни банально, но Зигги иной раз и вправду лежал в цветастых надувных плавучих конструкциях и с середины бассейна диктовал письма секретарше, сидевшей за столом под зонтиком у края бассейна. Иногда за полночь звонил телефон, и Зигги покидал своё место рядом с Джуитом. Приезжала машина. Зигги часами сидел внизу с каким-нибудь плачущим клиентом, пьяным, больным, уколовшимся или же попросту грустным. Держа его за руки, бормоча тёплые слова.