– Вот интересно, почему народ сажает репу, лук…

– Жрать хотят, вот и сажают, – с усмешкой ответила ей Люда.

– Я не про это. Что репа, да и лук сейчас мелкие, мне понятно: нужные селекционеры еще не созрели. Просто ухода за той же репой довольно много, а, скажем, за тыквой он почти и не нужен! Почему они тыквой пренебрегают?

– Не очень-то и пренебрегают, в Вете несколько гектаров леса срочно вырубили под тыквенные поля.

– А все остальные почему?

– Специалист подобен флюсу, полнота его односторонняя, – процитировала Люда. – Наши русские народные тыквы, как, кстати, и кабачки с патиссонами, которые всего лишь такие сорта тех же тыкв, родом из Мексики. Причем мексиканские индейцы выращивали их ради цветов, которые и ели. А вот эти разноцветные здоровенные тыквы – как раз детище созревших, причем веке так в семнадцатом-девятнадцатом, селекционеров.

– Интересно другое, – подключилась к разговору Лиза, – если гектара с тыквой нам хватит на прокорм человек пятисот в течение года, то какого хрена…

– Не ври, не может солдат съедать два мешка брюквы в день! – процитировала Люда старинный анекдот. – Не пятисот, а максимум двухсот, просто потому что в тыкве половина – это кожа да кости. Хотя, конечно, семечки тоже можно за еду считать, но… все равно. Главное же заключается в том, что на одно месте тыкву можно сажать не чаще, чем раз в пять лет – иначе есть её будут не люди, а вредители. И даже если вредителями пренебречь, тыква за два года почву высосет целиком. Чтобы почва оставалась почвой, на земле нужно и горох сеять, и рожь с пшеницей, и… по-хорошему, нужен семипольный севооборот. То есть минимум четыре-пять других культур на поле, кроме тыквы, вырастет. Ну не выкидывать же их! А без севооборота нам никак: то же пшено на свежевырубленном поле может и десяток тонн с гектара дать, а в пересчете на калории это побольше тыквы урожай получится. Но через пару лет то же поле хорошо если двадцать центнеров даст… Вдобавок, лично я тыкву не очень люблю.

– Все её не любят, но когда жрать нечего…

– Кстати, а давай всем соседям тыквенных семечек отсыплем. Они их посадят, причем мы подробно расскажем как, урожай соберут. Будут сытые и довольные…

– Не жалко, пусть будут. Правда гастарбайтеров нам будет сложнее нанимать…

– Два года будут сытые и довольные. А потом всей толпой прибегут к нам узнавать, почему им снова так голодно. Вот тут-то мы проблему с гастарбайтерами навсегда и закроем!

– Ох и коварная ты богиня, Людмила!

– Не коварная, а предусмотрительная. У нас на колхозной ниве с каждым днем все больше работать некому…

После того, как Алёна начала выпуск антибиотиков, фармакопеей были вынуждены заниматься уже восемь человек. Просто потому, что работа, хотя и была физически нетяжелой, требовала внимания и, что было куда как более важным, способности читать и понимать длинные и очень подробные инструкции – не говоря уже о том, что требовалось уметь и время отсчитывать, и за температурой следить.

Кстати, первым антибиотиком стал вовсе не пенициллин: хотя Алёна и обнаружила несколько пенициллиновых грибков (даже в сыре старом обнаружила, еще в первые дни после переноса), ни один из них для получения антибиотика не годился (хотя Алёна поначалу и думала иначе). А вот в земле, в лесу нашелся совсем другой «гриб» – и на свет появился «самый настоящий эритромицин».

На самом деле и эритромицин не был первым полученным Алёной антибиотиком, еще раньше она синтезировала левомицетин (или, скорее синтомицин – но в чем разница, кроме нее так никто и не понял). Однако его она сделала из стирола, который Вера Сергеевна как-то добыла, разполимеризовав упаковку полистироловых стаканчиков. Избытка стаканчиков не было, так что сделав грамм пятьдесят синтомицина Алёна с этим препаратом временно закончила – а эритромицин делался «из кукурузного крахмала», и здесь ограничений по сырью вроде бы не было. Однако, в отличие от производства синтомицина, где Алёна между разными стадиями процесса могла прерываться на довольно долгое время и затем продолжать работу, с эритромицином работа была непрерывной, и люди были вынуждены круглосуточно следить за процессами и регулировать температуру, влажность, выполнять множество прочих работ, требующих постоянного внимания – и восемь человек полностью самоисключились от работ физических.

Еще шесть женщин «с образованием» трудились под руководством Веры Сергеевны. Химия – это ведь не только ядохимикаты какие-нибудь (хотя фосфид алюминия – штука совершенно необходимая в быту), но и обычное мыло. А оно – тоже штука в общем-то почти незаменимая. Да и возможность получения ниток изо льна или конопли не через полгода или даже через пару лет, а через неделю-другую тоже многого стоила. Но больше всего, по всеобщему мнению, «стоило» обучение школьников. Да, половина, если не больше, просто в силу возраста хорошо если программу начальной школы освоят, но те, кто приступил к обучению лет в шесть-восемь, и «десятилетку» скорее всего пройдут – а там и высшее образование не за горами. Тоже не для всех, однако Ксения просто мечтала хотя бы о «выпускниках с семью классами», которых потом можно обучить работать на станках. Но пока мечты так и оставались мечтами.

Хотя потихоньку и «проблема кадров» решалась, только очень уж медленно. Люди ведь от природы разные, некоторые из них обучаются всему новому довольно быстро. Ну, не совсем уж «всему», однако – чаще всего из природного любопытства – старательно и весьма успешно перенимают какой-то опыт. Марина и Даша, занимавшиеся «по необходимости» парикмахерским искусством, сумели обучить сразу пятерых местных девочек – причем одной и любая учительница без тени сомнений подставляла голову, а остальные четыре… наверняка и у них скоро будет получаться хорошо.

Ярославна, ссылаясь на какое-то одной ей известное исследование, утверждала, что быстро обучить чему-то новому можно около пяти процентов людей. Правда «натурный эксперимент» эти цифры не подтверждал, из примерно трех сотен работавших на учительниц взрослых мужиков «чему-то принципиально новому» обучить удалось, причем с большим трудом, только шестерых, да и то уровень их нынешней квалификации Лиза охарактеризовала как «не страшно отойти чаю попить, за это время все испортить они не успеют просто». Чуть лучше было с «подрастающим поколением»: у Ксении уже человек десять детишек в возрасте от десяти до двенадцати могли что-то простенькое и на станке выточить, у Вовы сразу трое каменщиков совершенно самостоятельно выкладывали арочный проем. Больше всего с кадрами повезло Маркусу: из двух десятков человек, которые работали у него на «верфи», выгнать за криворукость пришлось всего двоих. Но тут и ситуация изначально была иной: местный народ с деревом работать вообще-то умел, новый инструмент освоил легко (если считать стальной топор принципиально «новым инструментом» по сравнению даже с каменным). Поэтому – когда Вовка слегка позавидовал «педагогическим талантам» юноши – Маркус высказался однозначно: