— Так вот как выглядят врата в ад, — говорит Отец Травен.

— Нет, — отвечает Видок, — Лю пале дю мерде [113] .

Даже при всём том, что на него свалилось после Нового Года, входная дверь всё ещё на месте, словно последним предсмертным жестом «Авилы» было показать миру средний палец. Возможно, когда мы закончим, я натравлю на это место Йозефа с его бандой.

Я жестом велю остальным держаться позади, и толкаю дверь. Раньше я никогда не входил в «Авилу» через парадный вход, только выходил, да и то всего один раз. В основном я входил в это здание сквозь тени, и лишь для того, чтобы убивать людей. Добрые старые деньки, когда всё было проще. У меня в пальто наац и взведённый.460 на предохранителе, и я готов убивать любые жуткие звуки и пугающие тени.

Несмотря на то, что большая часть крыши исчезла, внутри царит полумрак, так что я даю глазам адаптироваться, а затем осматриваю комнату. Ничто не двигается. Ничто не издаёт ни звука. Здесь так же тихо, как в забегаловке «рваная свинина на рёбрышках» рядом с синагогой.

Я приглашающе машу рукой остальным.

— А безопасно заходить? — спрашивает Травен.

— Здесь чисто. Не знаю насчёт безопасно. Я не слышу ни крыс, ни даже тараканов в стенах. Это не очень хороший знак.

— Что это значит?

— Когда здание покидают даже паразиты, это означает, что здравомыслящие люди тоже будут держаться снаружи, — говорит Видок.

— В данный момент мы официально тупее крыс и тараканов, — вставляет Кэнди.

— Добро пожаловать в наш мир, Отец.

Травен начинает креститься, но на полпути спохватывается и опускает руку. Старые привычки умирают с трудом.

— Идём. Я практически уверен, что знаю, где парень, так что я впереди. Видок и отец в середине. Кэнди, ничего, если ты присмотришь за нашими задницами?

— А ты как думаешь?

— Двинули.

Я веду их по периметру круглой гостиной. Мы держимся поближе к стенам. Раньше здесь было полно антикварной мебели и персидских ковров. Теперь же в тех местах, где пол частично обвалился, глядя вниз я вижу камни и траву холма.

Пара поворотов по коридору, и потолок невредим. Внезапно я начинаю скучать по дырам в крыше и их зловещим теням. Здесь нет света, и в помещении царит тьма кромешная. Как бы я его ни ненавидел, я позволяю ангелу взять на себя управление. Его зрение создано для темноты.

В то мгновение, как я отступаю и передаю ему бразды правления, Авила начинает светиться как Вегас. Я хватаю Видока за рукав и велю Травену и Кэнди держаться друг за друга. Затем я медленно веду их по круглым коридорам к залу для жертвоприношений.

Найти его не заняло много времени. Все пути ведут сюда, в чёрное мерзкое сердце этого места. Именно здесь мне следовало убить Мейсона. Это та комната, где я освободил Аэлиту. Не думаю, что она когда-нибудь простит меня за то, что я спас её. Возможно, её письмо с благодарностью затерялось на почте.

Двойные двери зала по-прежнему открыты и по-прежнему в дырках от пуль и зарядов дробовика после того предновогоднего налёта. Где-то здесь мы с Кэнди впервые поцеловались на Новый год, подстреленные и покрытые чужой кровью. Славные времена.

Из комнаты льётся бледный свет. Я оставляю остальных и захожу внутрь, туда-сюда водя Смит и Вессоном по обломкам частично обвалившейся крыши. Медленно двигаясь, я позволяю своим чувствам расшириться и заполнить всё помещение, пытаясь нащупать что-нибудь с лёгкими или сердцебиением. Я что-то чувствую. Я осторожно обхожу отколовшиеся от стен куски мрамора размером с шар для боулинга. Столб солнечного света падает из отверстия в потолке на каменную платформу для жертвоприношений, и там лежит Хантер, растянувшийся, как ждущий масла и щипцов варёный омар.

Я машу Травену и остальным входить. Они рассредоточиваются вокруг платформы. Травен направляется прямо к парню. Мы держимся на расстоянии, давая отцу делать своё дело. Хантер лежит на спине. Он абсолютно неподвижен. Его грудь едва вздымается. Он выглядит так, словно его избили, оставили под инфракрасной лампой и проволокли за грузовиком. С его рук и лица отслаиваются клочья почерневшей кожи. Кожа там, где не чёрная и не красно-сырая, имеет зеленовато-синий цвет испорченного мяса. Одежде Хантера позавидовал бы любой уважающий себя алкаш. Потрёпанная и рвущаяся по швам, она покрыта засохшей кровью, дерьмом и блевотиной. Он выглядит так, словно носил эти лохмотья не пару дней, а несколько недель.

Травен наклоняется прямо ко рту Хантера, к чему-то прислушиваясь. Я жду, что демон заглотит наживку и отгрызёт ему ухо. Но жертва не шевелится. Отец возвращается к своей сумке, расстёгивает её и выкладывает на пол рядом с собой мешочек с морской солью и кусок хлеба. Затем достаёт потрёпанную деревянную шкатулку. Внутри неё находится бутылочка с чёрным елеем и пожелтевшая костяная ручка в форме короткой толстой хоккейной клюшки. Он обмакивает ручку в елей и выводит символы по всем четырём сторонам платформы для жертвоприношений. Он создаёт связующее заклятие, чтобы удерживать демона взаперти на платформе подальше от нас. Большинство символов мне знакомы. Присутствует иврит и греческий. Какая-то надпись на ангельском и даже какая-то адская клинопись. Этот последний набор символов — самый интересный. Куриные каракули из какой-то неизвестной еретической поваренной книги. Готов поспорить на что угодно, они из той книги Ангра Ом Йа. Меня всё устраивает. Какое бы худу не удерживало Хантера с его демоном на той стороне комнаты, а нас здесь, на дешёвых местах, меня всё устраивает. Теперь мне кажется, что нам следовало надеть бронежилеты. Чёрт. В следующий экзорцизм обязательно.