– Ну и?

– Вырезали всех. Тихо, практически без стрельбы.

– Ого, - Серега поежился, - таких хлопцев, конечно, лучше в друзьях иметь.

– Лучше. Да вот не получается - всех. Я так думаю, у Ильяса такие отчаянные ребятки тоже есть. Так что, настраивай своих орлов по-серьезному. Хорошо хоть, у нас с тобой тоже не детский сад.

– Да... задумчиво протянул тот. И вдруг оживился:

– О, Шопен! Ты где сейчас будешь?

– В кубрике. А что?

– Я принесу кое-что. Специально тебе из Гудермеса тащил, да забыл за суетой этой.

Шопен зашел в расположение. Бойцы спали после бессонной ночи, как убитые. Только несколько человек сидели на кроватях, кто зашивая форму, кто разбираясь с амуницией и тихонько переговариваясь. Двое, устроившись за партой, писали письма домой. Симпатичный, крепкий парень в трусах и тельняшке, сидя на табурете в самом углу и высунув от напряжения и прилежания язык, тихонько пытался воспроизвести какой-то сложный аккорд на старенькой, заклеенной этикетками от жвачки гитаре.

Шопен постоял возле него, послушал.

Боец, смущенно улыбнувшись, протянул ему инструмент:

– Командир, покажи еще раз. Что-то не катит...

Тот покачал головой:

– Пробуй снова.
– Зашел со спины, и склонившись над незадачливым музыкантом, поправил ему пальцы на ладах.
– Вот так.

– Ага!
– боец на радостях взял такой звучный аккорд, что пришлось быстро прихлопнуть струны ладонью.

Шопен прошел к своей кровати. Присел на краешек, подперев подбородок кулаком.

Вслушался в негромкий разговор своих парней.

– Здесь закопать, не здесь закопать, во - проблема!

– Ну, не скажи! Пусть от меня хоть кусок останется, но только чтобы дома похоронили.

– А тебе какая будет разница, если уже готов? Ты же все равно ничего не чувствуешь! Кусок тухлого мяса и все.

– А ты точно знаешь?

– Что?

– Что ничего не чувствуешь? Ты уже на том свете побывал, проверил?

– Хотя, если подумать, - будто и не услышав эту реплику, задумчиво сказал боец, который только что выступал в роли циника-атеиста, - Мамке надо куда-то прийти, поплакать. И корефанам - помянуть. О!
– оживился он, - а ведь когда поминают, положено рюмку на могилке наливать?

– Ну да...

– Тогда обидно, если души нет. Пропадет продукт.

– Не пропадет. Алкашей видел, сколько на кладбище ошивается?

– Да ладно вы, завелись. Разговор такой чумной. Нашли тему. недовольно пробасил третий.

– По теме разговор.

Бойцы, оставив свои занятия, выжидающе смотрели на командира.

– Слышали?
– покосившись на стоящую на столе рацию, спросил Шопен.

– Слышали.

В кубрик зашел Душман. Таинственно улыбаясь, он что-то нес, спрятав за могучей спиной. Бойцы от любопытства вытянули шеи.

– Вот. В разбитой музыкальной школе нашли. Ребята сразу про тебя вспомнили.

Взвизгнула молния. И из черного дерматинового чехла на свет явилась великолепная акустическая гитара.

У Шопена задрожали пальцы и перехватило дыхание. С полминуты он пытался справиться с комком в горле. Потом еле выговорил, стараясь улыбнуться:

– Спасибо, братишка.

– Спасибом не отделаешься. За тобой концерт, специально для моих орлов.
– Серега хлопнул товарища по плечу.
– Ладно, я пошел к своим. Они сейчас сидят думают.
– Взглянул на часы, - десять минут осталось.

Чуть не столкнувшись в дверях с Душманом, вошел заместитель Шопена, направился к командиру:

– Поднимаем ребят? Говорить с ними будем?

– Да. На это дело я по приказу посылать не буду. Пойдут только те, кто сам решит.

Заместитель пошел по рядам, негромко окликая бойцов. Кубрик зашевелился, наполнился гулом голосов.

Шопен опустил голову и бережно погладил струны. Гитара откликнулась тихим звоном, будто радуясь, что после черных развалин и дерматинового плена вновь увидела свет и почувствовала руки настоящего музыканта. Прислушавшись к ее голосу, он удивленно вскинул брови и пробежался ловкими пальцами по тонким серебряным нервам. Гитара мелодично пропела в ответ. Она была почти идеально настроена.

– Ах ты, чертила бородатый, не можешь без сюрпризов!
– улыбнулся про себя Шопен и чуть-чуть подстроив третью струну, взял первый, негромкий аккорд.

Эту песню его бойцы еще не слышали.

Мы придем на могилы братишек,

Как положено, стопки нальем,

И расскажем на веки затихшим,

Как без них мы на свете живем.

Как тоскуют их жены и мамы,

Как детишки растут без отцов,

И оставим под хлебом сто граммов,

И рассыпем охапки цветов.