Шрифт:
«Светлый день; просторная комната. А я мечусь, как птица в золоченой клетке. Видимо, объелся жизнью и не понимаю, что значат подлинные испытания. Еще издеваюсь над позитивизмом людей, знающих наверняка, что дважды два – четыре, что детей надо воспитывать, жену любить, по ночам спать, а утром пить горячий кофе с булками. Пусть бы швырнула меня судьба в какой-нибудь сырой угол, где паук виснет от тоски на своей паутине и куда солнечный луч никогда не забегает. Хорошо бы там разводить скептицизм. От сырости и мрака он, быть может, прорастет и даст начало новой жизни.
Дома – зловещее спокойствие. Все ходят, словно по канату. Каждую минуту кто-нибудь может споткнуться; тогда пойдет быстро к развязке. Смерть, кажется, около и все собирается постучать в двери. Кто первый ей откроет?»
Стук в дверь. Владимир Абрамович спрятал тетрадь в ящик стола и запер его на ключ. Новоприобретенная манера смахивает на паранойю.
Поля встревожена.
– Седьмая армия под руководством Тухачевского пытается взять штурмом Кронштадт… Пока безрезультатно. Будущее большевиков в опасности.
– Вот уж за чье будущее я бы не опасался, – хмыкнул Владимир Абрамович и, взяв жену обеими руками за талию, усадил на стул. Сам же сел напротив и долго глядел на нее, словно бы не узнавая.
– Поля, ты вылитая императрица…
– Надеюсь, ты не мечтаешь об участи Николая Второго?
– Поля, давай уедем! Хорошо ведь, имея в кармане пару лишних монет, путешествовать по белу свету, ночевать в маленьких отелях, просыпаться в незнакомых городах Норвегии и Дании, пересекать горные хребты Испании, Италии! Флоренция, Венеция!
– Лишние монеты в кармане уж точно бы не помешали…
– Поэту умирающей династии…
– Птенчик мой, как же ты страдаешь в неволе, – вздохнула жена и, вытянувшись всем корпусом навстречу, дотянулась до его лба ладонью.
«За каждым движением царя следит ее наблюдательный глаз. Каждый неловкий шаг его она исправляет; вытягивает его низкорослую фигуру, возвеличивает осанку, усиливает голос, подталкивает руку, подчеркивает решимость».
– Увидим ли мы все это вновь?
– Увидим! А нет, так будем вместе вдаль смотреть. Главное, вместе, верно ведь?
Вопрос повис в воздухе. Владимир Абрамович выпростал ладони, чтобы словить его, да получил по лбу.
– Вместе, конечно… Да ты меня в упор не видишь! Я же по-прежнему тебе рада, пойдем!
«Она хотела облегчить ему бремя – и на каждом шагу увеличивала его».
Наркомфины и фасоны
Дверь кабинета, ведущая в общую залу, распахивается, и из куплетов, зарифмованных его опустошенным умом, разом выступают персонажи квартирного театра.
Выпархивает младшая сестра жены, Роза:
Дункан весит сто пудов.Чем платить? К ДалькрозуНа обмен Внешторг готовВыслать нашу Розу.Дункан толста и неопрятна, Роза грациозна и девственно-чиста.
Являются родители Поли, Розы, Шуры и Леки – хмурый Абрам Варшавский с лоснящейся Шейной Леей:
Круто жали капитал,Сох Абрам, сдал в весе,Горе мыкал и менялМного он профессий.Но как только НаркомфинПоднял курс валюты,Стал Варшавский господинЧерез две минуты.Тут он сразу весь расцвел,Занялся экспортом;Булки белые завел,Смотрит прямо чертом.Шейна Лея всем страстямТоже дала волюИ, представьте, по утрамМасла мажет вволю.Чтоб не портить общий тонИ вторить супругу –Как вам нравится фасон? –Завела прислугу…Промелькивает безымянная прислуга в белом фартуке, седые волосы пучком, поверх наколка.
Подходят вплотную легкомысленный Шура и целеустремленный Лека с его стеснительной подругой Мирой.
Шура бросил Караван,Штепсель, арматуру,И теперь, как Дон Жуан,Рад всегда Амуру.Шура спекулянтом сталДенег-то навалом,Для обмена он досталФунт гвоздей крестьянам.Шура «страсть» держать готовВ заключенье строго.Тьма на свете дураков,Но таких немного.Лека зелен, тощ и худ,Весь ушел в науку;Высох так, что весит пуд,Нагоняет скуку.Брось линейку, интеграл,И не порть ты Шуры.Стань мужчиной, черт тя драл,Заведи амуры…Улыбнись, взгляни кругом,Сделай Мире глазки………………………………..Поля с детьми – десятилетним Левой и восьмилетней Лялей – завершают шествие.
Поля стала разуметьКанта, Локка с Юмом,Но важней того уметьШтрудель печь с изюмом.Нет ритмической блохи,Мучившей Далькроза.Ляля говорит стихи«Соловей и Роза».У девочки и впрямь феноменальная память. Корней Чуковский, которого они навещали в Куоккале (от Сестрорецка полчаса на поезде), так вдохновился пятилетней Лялей, что даже имени ее менять не стал: