Самые известные картины Тарико Сан уйдут с уличного аукциона, если не сумеют заинтересовать солидных коллекционеров. Но кто открыто решит купить работы осужденной? Только безумец или верный поклонник.

Кауми колебался. Даже просить за дочь предателя – огромный риск. А разделить судьбу… Нет. Это убьет мать, растопчет служебный авторитет отца, бросит тень на брата. А дому Сан уже не помочь. Надо спасать своих.

– Спрячешь картины? – горячим шепотом позвала его Тарико. – Время увеличит цену, поверь.

– Когда-то их за большие деньги хотел приобрести Городской музей… – напомнил он с нескрываемой досадой.

На бледное лицо Тарико легла тень дурных воспоминаний.

– Я отказала, ты помнишь в каком темном зале их планировали разместить. Но сейчас отдала бы все, будь возможность подкупить суд.

– Тише, пожалуйста!

Кауми пугливо оглянулся на двери и решился, наконец, подойти к опальной невесте, чтобы робко взять ее за руку.

– Есть только один выход, надо найти покупателя за пределами Петри. Смелого, безумно богатого и влиятельного. Но твои работы специфичны, а имя не достаточно популярно. Всего одна награда и упоминание в каталоге «Ваяши». Нам нужен эстет с очень оригинальным вкусом.

Она не дослушала, вырвала свою ладонь из его холодных пальцев и нервно заговорила:

– Мне страшно. Я осталась одна. Ты тоже скоро уйдешь, и, возможно, мы никогда не увидимся. Картины – это все, что останется в память обо мне. Говорят, произведения искусства сильно взлетают в цене после гибели автора. Если родителей казнят, мое будущее не имеет смысла. Сохрани картины. Прошу тебя, сохрани!

Он прекрасно понимал, сколько сил требовалось Тарико, чтобы спокойно держаться до этой минуты, а сейчас его близость дала иллюзию опоры. Напрасно. Нельзя внушать обреченной ложную уверенность, но и цинично оттолкнуть ее Кауми тоже не мог по врожденной мягкости характера.

– Я попробую что-то сделать. Будет сложно… ты пишешь в старой технике и сюжеты довольно мрачные. Разве что «Росток и сталь», чей трогательный пафос отметили на прошлом фестивале. Я не могу обещать, – небрежным жестом он смахнул пот со лба, в коленях ощущалась легкая дрожь.

«Чудовищная трусость! Я сам себя скоро начну презирать, но нельзя поддаваться чувствам в смутное время».

– А раньше ты восхищался моим талантом, – грустно напомнила Тарико. – Раньше я была тебе желанна и дорога, а теперь на мне незримое алое клеймо, точь-в-точь как на стене дома снаружи. Словно кровавый плевок. Скажи правду, меня отправят в рабочий лагерь?

– Будем готовы ко всему. Будем сильными, – преувеличенно бодро ответил Кауми, словно лично собирался проводить ее по этапу.

Она хотела коснуться его плеча, но подавила в себе порыв, стиснув до боли пальцы обеих рук.

– Ради чего, Кау? Мои творческие способности не нужны стране, а на торфяных разработках или в угольном карьере я не проживу долго. Подожди, вспомнила… На прошлом фестивале была экцентричная журналистка с Сианы. Она рассказывала о галерее Фалид. Состоятельная госпожа собирает коллекцию работ на тему военных конфликтов. Тебе знакомо это имя?

– Не слышал, но попробую узнать. Фалид… Фалид… Она тоже сианка? Думаешь, стоит к ней обратиться? Среди снобов-ястребов мало меценатов в сфере искусства.

– Любой шанс, Кау. Хотя бы одну картину. Для меня это очень важно. Ведь они сожгут все, что нельзя продать. Это как лишиться души. А тело меня уже мало интересует. Никчемное, слабое… Умеет только плакать и болеть. Вчера я пыталась рисовать, но руки не слушались. Хотелось искусать себе пальцы.

– Я попытаюсь.

Ее просьбу он использовал как повод удрать и энергично дернулся к дверям. Атмосфера опального дома угнетала чувствительные нервы интеллигентного Кауми Чагоро. Семье Тарико просто не повезло.

Может, чей-то донос или неосторожное высказывание самого господина Сан – тот любил выступить с защитой угнетенных этнических меньшинств. А мать Тарико работала в биохимической лаборатории, имела доступ к секретным разработкам. Кто знает, за что ее арестовали на самом деле…

– Кауми! Ты забыл поцеловать меня, как обычно.

Насмешливый возглас ударил его в спину, заставив съежиться от презрения к собственной слабости.

– Я должен спешить, Тари.

Да, он ее любил, как любят свежий десерт и цветущую вишню. При других обстоятельствах Кауми защищал бы ее своей не слишком широкой грудью, отдал все сбережения и даже осторожно поспорил с родными, но как противостоять целой стране с ее полицией и судами? С пыточными казематами и расстрельными рвами…

Он хотел уцелеть в мясорубке тревожного года. Ходят робкие слухи о новом перевороте. Может, тогда выпустят политических заключенных. Маленькой Тарико нужно просто набраться терпения и дожить.

Но если ее странные картины купит богатая сианка, шершавая совесть Кауми будет не так сильно царапать сердце.

– Знаешь, что меня еще удивляет?

Он нехотя обернулся на голос бывшей невесты. Кажется, Тарико полностью овладела собой и смирилась с печальным исходом.

– Суд назначен на день нашей свадьбы. Первую дату, когда мы еще ничего не переносили, помнишь? Самое благоприятное число месяца Белых акаций. Мы вместе загадывали, какая будет погода и сколько соберется гостей. Я собиралась соблюсти ритуал в каждой мелочи. Такая глупая и смешная. Проще удержать в руках луч Антарес, чем узнать будущее, а тем более изменить судьбу.