Старик пристально смотрел на нее, даже на таком расстоянии он видел или вспоминал?
– капли, бежавшие вниз по бедрам, переваливающиеся, чуть покачиваясь, оставляя после себя дорожки, как струи ливней на стеклах - они извилялись между тоненьких волосков на икрах и плечах, жидко тянулись к пересохшему горлу песка, одна за другой пропадали в его бездонности, и небо с морем уже казались мелкими и бессильными, потому что вместе лежали в этом песке, покоились на шершавой груди. Запах прибоя щекотал невозмутимые ноздри и шумел в ушах ровным гулом, стукал в голове прыгающим в ликовании сердцем, отдавался в пальцах ног, подергивая подушечки сладкой дрожью. Старик не знал, исполнит она или обманет: даже если - он верит - снова выиграет... он ветхий и рассыпающийся, а она такая свежая... и все глядят ей вслед, и черногрудые самцы, и самки-завистницы, и тот мальчишка, которому она подкатила мяч, но она лишь расправляет плечи им в ответ и подставляет лоб солнцу, а ртом ловит новый ветер, проглатывает его струи в то время, как пляж тонет в теплой слюне и закрывается веками, чтобы незаметно, тайно от других, вообразить недоступное близким, превратить отказ в согласие - и мужчины вдруг переворачиваются на живот, скрывая волнение. Она уже так приблизилась, что глаза захватывают фигурку вместе с лазурными блюдцами, на которых лежит по одной солнечной дольке; чудится иногда - контуры блюдец расплывчаты, - будто это морские брызги, долетевшие досюда, сорвавшись с ее ступней, - мерещится, будто она восходит на облако, оттолкнувшись от переливчатой глади.

Раскинувшись в кресле, она молча достала из валявшейся тут же пачки тонкую бледную сигарету, и старик вынул из кармана белых широких брюк зажигалку, укрыв огонек между ладоней, дал прикурить. Озорно взглянув на него, креолка моргнула в сторону блюдец.

– Что море?
– он так и остался сидеть, склонившись вперед, и она тоже не отстранилась:

– Море?.. Оно мое.

– Да. Теперь - да.

Девушка стряхнула пепел. Упав на белое, он рассыпался, и серые пылинки подхватил бриз, обрадовавшись добыче, - она затушила сигарету:

– Нет, все-таки не хочется...
– и, неожиданно задумавшись, покосилась на блюдце.
– Хорошо.

Оранжевое расслабление, брызнувший во рту сок, окативший десны, глоток, всего глоток - еще две...

– Ты видишь?! Видишь? Теперь у меня двадцать девять, - ее грудь вздымалась сейчас сильнее, чем после плавания, ресницы стали жесткими и колючими.

Старик кивнул: его рот уже был занят.

Она напряженно всматривалась в плотно сомкнутые губы, которые двигались мучительно медленно, словно с издевкой; она помнила правила: пока дольки лежат на блюдцах, на них нельзя смотреть: нечестно пытаться разглядеть, сколько еще... Любезный официант разделил их мандарины, уложил на блюдечках, принес на прозрачный стол.

Темная усталая рука придвинулась ко рту, закрыла его, сжалась в кулак, вытянулась к ней через стол и разжалась над стариковским блюдцем - на него упали рядышком четыре стеснительно желтеньких косточки.

– Нет... Не может... Это...
– она дотронулась мизинцем до самой маленькой косточки - та была твердой и округлой на ощупь, еще хранила сок и воспоминания о мягких губах.
– Ты снова выиграл. Но ведь это был мой...

– Ты предложила поменяться.

– Это последняя игра, - сказала она своим мыслям, бурлящим за отражением в зрачках.

– Зачем тебе было?.. Ты ведь знала.

– Мне... Я представляла тебя другим. Не верилось, что так выглядят непобедимые.

– Ты права, - он облизал сухие, чуть липкие губы.
– Ведь тот, кто проиграл - он-то всегда в выигрыше.

– Теперь загадывай... Я исполню...

– Хорошо. Вот оно. Никогда не ешь те мандарины, что с косточками.

Старик медленно поднялся, поправил широкополую шляпу, такую же соломенную, как ее кресло, приветственно кинул руку и, повернувшись спиной к отвердевшим соскам, отправился с террасы прочь, унося на губах ее улыбку и взгляд, силящийся понять, - напряженный взгляд ребенка, притронувшегося к разлуке: в этих краях не росло других.