Она слушала, а мысль ее бродила вдалеке. Там, где шли, рубя изогнутыми носами волну, Ольбардовы лодьи. Она поняла, что Тот, другой Мир будет тянуть ее мужа с каждым разом все сильнее и сильнее. Трудно будет Алеше сладить с этой тягой. Тяжкий выбор лег на его плечи, потому что рать-война не окончена и не может он бросить там побратимов своих. А здесь… Что у него есть? Только она сама, да дом, да дружина верная. Что изберет? Неведомо…

Страшно ей стало от этих мыслей. Только сейчас поняла она, как нужен ей Александр, витязь, пришедший из-за Кромки Мира. Нужен только он и никто другой… Знала, что мучается он. Выбирать между Любовью и Долгом – страшная ноша. Врагу не пожелаешь такой! А что может сделать она сама? Чем поможет? Как отведет беду? Слезы сами наворачивались на глаза, но Ярина нахмурилась, прогоняя тоску, и решила: вот только придет в себя и почувствует привычную силу, тут же отправится к Александру, чтобы предупредить его. Потому что знала и другое: не ведает суженый ее до конца, насколько опасно ему часто бывать в Том Мире. Не чует, как с каждым разом все крепче стягивается невидимый силок. А там как ни бейся добыча – не вырваться!

Пришло Сашкино время спать. Он лежал посреди палубы, накрывшись меховым плащом, и старательно пытался задремать. Но сна не было ни в одном глазу. Стемнело. На лодьях засветили огни, чтобы не потеряться в ночи. Раньше Савинов как-то не задавался вопросом, ходили ли древние мореходы ночами по морю. Выясняется – ходили. Более того, ходили не только по звездам. У всякого уважающего себя кормчего имелось особое устройство, в котором с первого взгляда узнавался самый настоящий компас. Металлическая стрелка в виде рыбки вращалась на тонкой игле внутри специального ящичка. Голова рыбки всегда была обращена к северу. Бывалый Ратимир рассказывал, что у ромеев есть специальная машинка, сделанная из зубчатых колесиков, которая помогает находить путь по звездам. Сашка о таком никогда не слышал, но не мог же кормщик сам придумать такое… Были и лоции, написанные на пергаменте руническим письмом или вырезанные на досках из лиственницы.

Савинов лежал и слушал, как плещется за бортом волна, скрипят снасти и мерно покачивается корпус корабля. Сашка смотрел вверх и видел сквозь призрачную сеть рангоута яркие звезды и Млечный Путь, который действительно выглядел так, как будто в черноту космоса некий исполинский пастух плеснул из кринки добрую струю молока. Прозрачность атмосферы просто потрясала. В своем мире, освещенном заревами городов, с небом, затянутым дымом заводских туб, он мог видеть такие яркие звезды только в степи или в ночном полете да еще на севере, где промышленности нет, а воздух прозрачен и тонок… Думалось о Ярине. О том, что она сейчас делает, может, прядет, сидя с лучиной, и веретено с узорным пряслицем так и пляшет в ее ловких пальчиках. В такие минуты он мог смотреть на нее не отрываясь, любоваться и втайне все еще изумляться тому, что ему так повезло. Такая женщина!..

И в то же время где-то в глубине сознания сидело воспоминание о сегодняшнем странном выпадении из реальности этой в ту, другую. Где смерть с черными крестами на крыльях грозила неопытному пилоту и он, Савинов, смог каким-то непонятным образом повлиять на происходящее и спасти парня, который – и это несомненно – должен был неминуемо погибнуть. Сашка не мог знать, что старший сержант Куманичкин переживет войну, дослужится до гораздо более высоких чинов, чем сам Савинов, войдет в первую сотню наиболее результативных советских асов и в его активе будет свыше тридцати сбитых фашистских самолетов. Однако Сашка чувствовал, что неким неведомым способом ему не только удалось спасти молодого пилота, но и передать ему часть своих знаний, достаточную, чтобы тот смог выжить в ревущем водовороте воздушных боев. От этого делалось тепло на душе…

Но что-то еще вертелось рядом, просилось в мысли, пыталось достучаться до Сашкиного сознания. Но он пока не мог рассмотреть это нечто. Савинов понимал только то, что эта неуловимая вещь каким-то образом связана с сегодняшним происшествием… И еще: где-то на самом краю мыслей появилось смутное предчувствие беды…

Он все-таки задремал. И снилось ему, что некий далекий голос, до боли знакомый и родной, настойчиво зовет его. Но Сашка отчего-то не мог понять ни кто зовет его, ни что ему хотят сказать. А потом его разбудило прикосновение.

Он мгновенно открыл глаза, краем сознания все еще слыша тот настойчивый голос, и увидел над собой темную фигуру. Позвизд?

– Вставай, Олекса! Даны!

– Где? – Сашка сел и нашарил в темноте ножны меча. Позвизд молча указал назад. Первое время Савинов ничего не мог разглядеть во тьме за бортом: мешал свет факела на носу, но потом ему удалось различить смутную темную массу, виднеющуюся сзади слева по борту. Масса эта двигалась тем же курсом, что и «Медведь», совершенно бесшумно.

– С чего ты взял, что это даны?

– Ну как же, – Позвизд, похоже, удивился, – это их воды, и видеть нас могли только с их берега. Да и парус-то, глянь, с какими углами…

Савинов не видел не только углов паруса, но даже не отличал его от бортов чужого корабля, хотя кто-кто, а уж он-то на зрение, в том числе и ночное, никогда не жаловался. Выходило, что Позвизд видит во тьме как кошка… Подумалось, что надо бы погасить свет, но Сашка вовремя понял: этим они дадут данам знать, что те обнаружены. Пусть их чапают рядом. Если до сих пор не напали, значит, побаиваются. Или выжидают удобного случая.

– Других не видать?

– Пока нет… – Разведчик на всякий случай огляделся.

– А эти – давно?

– Как заметил, сразу сказал Потехе. Он сейчас на кормиле за Ратимира. А после и разбудил тебя. Прочуял бы ты, что хотят-то…

Сашка решил было, что ослышался.

– Что сделать?

Позвизд неуверенно кашлянул, будто просил о чем-то запретном.

– Ну, прочуять надо… Вот как тогда, в лесу, когда Рысенка на деревьях искал… Нашел ведь?

– Ах, вот ты о чем…

Что ж, попытка не пытка…