Том, тихо засмеявшись, наклонился к ней, целуя. Мысли о том, что у них будут дети, казались Тому слишком нереальными. Это, наверное, будет запредельное счастье. Он теперь может, не остерегаясь посторонних, называть ее любимой, милой, дорогой. Он улыбнулся еще радостнее, подумав о том, как будет приятно возвращаться домой. А потом вспомнил, что у них впереди целый месяц, их медовый месяц, и вновь поцеловал ее.

— А знаешь, у меня для тебя есть маленький подарок, — призналась Натали.

— Честно говоря, я думал, что ты — мой главный подарок.

Девушка легонько ударила его кулачком в грудь.

— Когда-то я считала, что никогда не смогу полюбить настолько, чтобы прочитать что-то подобное, — продолжила она, — но потом появился ты.

— Стих? Я люблю, когда ты читаешь…

Натали, смотря ему в глаза, начала:

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,

Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,

Оттого что я тебе спою — как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей,

У всех золотых знамён, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты —

О проклятие! — у тебя остаешься — ты:

Два крыла твои, нацеленные в эфир, —

Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир! *

— Как много иносказаний, — грустно признался Том. — Объяснишь?

— У нас вся жизнь впереди, не так ли? — Натали сверкнула карими глазами и, встав на носочки, поцеловала Тома.

— А как называлось то стихотворение, что тогда читал Тони? Думаю, мне стоит его выучить.

* Марина Цветаева, 1916 год.

Одним сентябрьским деньком четыре замужние дамы собрались на традиционный пятничный чай. И, как часто бывает у матерей, обсуждали преимущественно детей. Тем более было что обсуждать. Вальбурга, горестно вздыхая, жаловалась на старшего сына:

— И ведь все началось с того, что он поступил на Гриффиндор. Учился бы на Слизерине, не было бы ничего подобного.

— Валя, дорогая, — улыбнулась Натали, — уж если Том, с таким-то предком, смирился с поступлением Алекса на Гриффиндор, то и тебе не стоит беспокоиться.

— Я уверена, что Алекс и Борис просто не смогли бросить Сириуса, — Вальбурга даже промокнула платочком выступившие слезы злости. — Они же с самого детства вместе. Надо было его пороть! Но нет, я же его обожала. И теперь вот. Очередное письмо. Взорвали унитаз… Позор-то какой!

Натали, все еще улыбаясь, плеснула в чайную чашку подруги немного виски. Вальбурга, обреченно глянув на миссис Реддл, залпом выпила алкоголь. Старший сын, прежде главная гордость матери, поздний и долгожданный ребенок, теперь постоянно ее огорчал. А вот Натали, помнится, заливисто смеялась, когда пришло то памятное письмо от сына:

«Пап, прости, но мы решили поступить на Гриффиндор».

Знаменитая выдержка Тома практически треснула по швам. Пришлось успокаивать Наследника Слизерина. Ну и заодно отчитывать старшего сына за громкий смех по этому поводу.

У ее мальчишек была большая разница в возрасте. Старший, Даниэль, был точной копией отца. Учился на Слизерине, стал лучшим учеником, блестяще сдал экзамены. Том гордился сыном, но немного расстроился, когда старший твердо решил заниматься наукой. Политика его не интересовала.

А в прошлом году в Хогвартс поступил младшенький. И — подумать только! — выросший в доме практически потомственных слизеринцев, он поступил на Гриффиндор. Хотя хватило наглости объяснить свое решение желанием взглянуть на обучение в Хогвартсе с другой стороны. Благодаря этому событию женщины собирались на пятничный чай уже вчетвером. Натали пригласила миссис Поттер, которая разделяла с Вальбургой горечь от воспитания сына-сорванца.

— Все же взорванный унитаз — это действительно перебор, — согласилась она. — Еще и в собственной спальне.