— А что он намеревался сделать? — спросил Хорнблауэр.

— Высадиться в Ирландии и поднять новый мятеж. К счастью, мы его перехватили. К счастью в том смысле, что мы можем судить его за дезертирство и быстро покончить с этим делом.

— Да, конечно, — сказал Хорнблауэр.

— Не думаю, чтобы вам удалось напоить его до пьяна, — продолжал Пэйн, — несмотря на то, что это вам посоветовал сам «Голубой Билли». Трезвые или пьяные — эти ирландцы всегда готовы поболтать. Я дал вам совет получше.

— Да-да, — повторил Хорнблауэр со скрытым содроганием.

Он вернулся в камеру приговоренного, словно сам был осужден на смерть. Маккул сидел на соломенном тюфяке, присланном ему по приказу Хорнблауэра и два капрала корабельной полиции по-прежнему стерегли его.

— Вот идет сама Судьба, — проговорил Маккул с улыбкой, которая выглядела почти естественной.

Хорнблауэр искал и не находил более или менее тактичного способа выполнить возложенную на него миссию, а потому прямо перешел к делу:

— Завтра… — начал он.

— Да, завтра?..

— Завтра вы не должны говорить никаких речей, — пояснил Хорнблауэр.

— Ни слова? И мне нельзя будет попрощаться с земляками?

— Нет.

— Вы отбираете у приговоренного его последнюю привилегию.

— У меня приказ.

— И вы предлагаете его выполнить?

— Да.

— Могу я поинтересоваться — как?

— Например, могу забить вам рот кляпом, — отрезал Хорнблауэр.

Маккул взглянул в его бледное, напряженное лицо:

— На мой взгляд, вы непохожи на настоящего палача, — проговорил он. В следующую секунду Маккула как будто озарила новая мысль:

— Предположим, я избавлю вас от хлопот?

— Каким образом?

— Я мог бы дать слово не произносить ни слова.

Хорнблауэр попытался представить, насколько он может доверять фанатику на пороге смерти.

— О, да, конечно, вы не можете доверять моим голым обещаниям, — заметил Маккул с горечью:

— Если хотите, мы можем заключить сделку. Вы сможете не выполнять свои обязательства, если я не выполню свои.

— Сделку?

— Да. Позвольте мне написать моей вдове. Обещайте мне, что перешлете ей мое письмо и мой сундучок, — видите ли, он имеет некоторую, чисто сентиментальную ценность, — а я, со своей стороны, обязуюсь не проронить ни слова с тех пор, как покину эту камеру до тех самых пор, когда… когда — даже Маккул дрогнул на этом месте:

— Надеюсь, вам достаточно ясно?

— Ну-у, — протянул Хорнблауэр.

— Вы сможете прочитать письмо, — добавил Маккул, — вы уже видели, как другой джентльмен обыскивал мой сундучок. Даже если вы отошлете эти вещи в Дублин, вас вряд ли можно будет обвинить в измене.

— Я должен прочитать письмо, прежде чем приму решение, — твердо сказал Хорнблауэр.

Это действительно казалось выходом из ужасной ситуации. Найти каботажное судно, направляющееся в Дублин, не представит особого труда; всего за пару шиллингов он смог бы переслать письмо и сундучок.

— Я пришлю вам перо, чернила и бумагу, — решился Хорнблауэр.

Потребовалось время и для других, более ужасных приготовлений: протянуть линь через блок на левом ноке фока-реи и проверить, чтобы конец легко скользил в блоке; потравить линь и обозначить мелом на палубе кружок в том месте, где предстояло встать приговоренному; убедиться, чтобы петля легко затягивалась и, наконец, договориться с Баклендом насчет десяти матросов, которым предстояло потянуть за конец, когда придет срок. Хорнблауэр прошел через все это, словно в кошмарном сне.

Он снова спустился в камеру к приговоренному. Маккул не спал; он был бледен, но все-таки заставил себя улыбнуться:

— Видите, как мне было трудно соблазнить музу, — заметил он.

У его ног лежало несколько листков бумаги и, взглянув на них, Хорнблауэр заметил, что они были исчерканы, как если бы кто-то пытался написать стихи. Листки были покрыты многочисленными правками и вставками.

— Но вот и окончательный результат, — сказал Маккул, протягивая Хорнблауэру еще один листок.

«Моя дорогая жена, — начиналось письмо, — мне трудно найти слова, чтобы навсегда проститься с теми, кто для меня дороже всего на свете…»

Хорнблауэру было нелегко заставить себя прочитать письмо до конца. Смысл слов достигал его мозга, словно сквозь густой туман. Но все же — все же это были обычные слова, которые мужчина мог написать своей любимой, которую он больше никогда не увидит. По крайней мере, это было абсолютно ясно. Он заставил себя прочесть строки, которые дышали страстью. Письмо заканчивалось так: «Я написал довольно неуклюжий стишок, который, я надеюсь, будет еще долгие годы напоминать обо мне — тебе, любимая моя. А теперь — до свидания. До тех пор, как мы встретимся с тобой на небесах. Твой верный тебе до смерти муж — Барри Игнатиус Маккул».