– Да, мамочка!
– торжественно заявил Пион с выражением глубочайшей серьезности на кармазинно-румяном личике.
– Это наша снежная девочка. Ну, разве не милая? Вот только, мамочка, ладошка у нее, ох, до того холодная!

Мать не знала, что и подумать и как тут поступить. Но тут распахнулась калитка, и появился отец Фиалки с Пионом, закутанный в пальто из толстого синего морского сукна, в меховой шапке, надвинутой на самые уши и в самых что ни на есть плотных перчатках. Мистер Линдси, мужчина средних лет, с лицом, раскрасневшимся от ветра и мороза, выглядел усталым, и однако же счастливым, - весь день он трудился, не покладая рук, и теперь рад был вернуться к мирному домашнему очагу. При виде жены и детей взгляд его прояснился; впрочем, достойный джентльмен не сдержал удивленного восклицания, обнаружив всю семью под открытым небом в такой холодный день, а тем паче после заката. Вскорости он заприметил и маленькую белую незнакомку, что порхала по саду туда-сюда, точно танцующая поземка, а над головой ее реяла стайка дроздов.

– И чья же это крошка?
– осведомился этот во всех отношениях здравомыслящий джентльмен.
– Мать ее, верно, не в себе: отпускать девочку из дому в такой мороз, как сегодня, в одном лишь кисейном белом платьице да атласных туфельках!

– Дорогой муж, - ответствовала миссис Линдси.
– Я про малютку знаю не больше тебя. Не иначе, как она - дочка кого-то из соседей. Наши Фиалка с Пионом, - добавила она, смеясь сама над собою, - это же надо, повторять историю настолько абсурдную!
– твердят, что это - снеговичка, над которой они трудились в саду почитай что весь вечер.

С этими словами мать перевела взгляд туда, где дети лепили фигурку из снега. И каково же было изумление миссис Линдси при виде того, что от их великих трудов и следа не осталось!
– никаких тебе снеговиков!
– никакой тебе кучи снега!
– совсем ничего, если не считать отпечатков маленьких ножек вокруг пустого места.

– Как странно!
– молвила мать.

– Чего же тут странного, милая матушка?
– удивилась Фиалка.
– Милый папа, неужто ты не понимаешь, как все вышло? Это наша снеговичка; мы с Пиончиком сами ее вылепили, чтобы было с кем поиграть. Правда, Пион?

– Да, папа, - отвечал румяный Пион.
– Это наша маленькая сестричка-снеговичка. Ну, разве не рас-кра-са-ви-ца? Но до чего же холодные у нее губки!

– Фи, дети, что за чушь!
– воскликнул их добросердечный и во всех отношениях достойный отец, который, как мы уже намекнули, ко всему подходил исключительно с позиций здравого смысла.
– Ну, мыслимо ли: чтобы снеговики да оживали! Сюда, жена; маленькая незнакомка и минуты на холоде не останется! Мы отведем ее в гостиную; ты дашь ей поужинать теплым хлебом и молоком и позаботишься, чтобы девочка чувствовала себя как дома. А я тем временем опрошу соседей; или, если понадобится, пошлю городского глашатая, чтобы объявил на всех улицах о потерявшемся ребенке.

С этими словами этот честнейший и в высшей степени добросердечный джентльмен шагнул было по направлению к одетой в белое девочке, - с намерениями самыми что ни на есть благими. Но Фиалка и Пион схватили отца за руки каждый со своей стороны и принялись горячо умолять его не уводить малютку в дом.

– Папочка, - восклицала Фиалка, преграждая ему путь, - я говорю тебе правду, чистую правду! Это наша маленькая снеговичка; вдали от студеного западного ветра она не выживет! Ей нельзя в натопленную гостиную!

– Да, папа!
– кричал Пиончик, в сердцах топая ножкой.
– Это наша снеговичка, и все тут! Жаркое пламя ей не понравится!

– Чушь, дети, чушь, сущая чушь!
– отозвался отец, отчасти досадуя, отчасти смеясь над тем, что сам счел вздорным упрямством.
– Сию же минуту марш в дом! Уже поздно: хватит игр! А я должен немедленно позаботиться о малютке, или бедняжка простудится насмерть!

– Муж!
– милый муж!
– молвила жена, понижая голос, ибо, приглядевшись повнимательнее к снеговичке, пришла в еще большее замешательство.
– Есть во всем этом нечто весьма странное. Ты сочтешь меня глупышкой... но... но... что, если некий незримый ангел пленился простотой и искренней верой, с какими дети наши взялись за свое начинание? Что, если он потратил час своего бессмертия на то, чтобы поиграть с милыми малышами?
– и вот случилось то, что мы называем чудом. Нет, нет! Не смейся надо мною! Я уж и сама поняла, что несу чушь!

– Милая моя женушка, - ответствовал муж, от души смеясь, - да ты у меня такой же ребенок, как Фиалка с Пионом!

В определенном смысле, так оно и было; ибо на протяжении всей жизни миссис Линдси сберегала в сердце детскую простоту и веру, чистую и незамутненную, как хрусталь; и, на все глядя сквозь эту прозрачную среду, порою прозревала истины столь глубокие, что прочие люди смеялись над ними, почитая чепухой и нелепостью.

Но добрейший мистер Линдси уже вошел в сад, вырвавшись от двух детей, что по-прежнему пронзительно кричали ему вслед, умоляя оставить снеговичку в покое: пусть себе играет в свое удовольствие на холодном западном ветру. При его приближении дрозды разлетелись в разные стороны. Одетая в белое малютка тоже метнулась назад, покачивая головкой, - дескать, не тронь меня!
– и, словно проказы ради, завлекая его за собою в самые глубокие заносы. Один раз сей достойный джентльмен споткнулся и упал лицом в сугроб; так что, вновь поднявшись на ноги, весь облепленный снегом, что так и лип к плотному морскому сукну, видом своим он смахивал на белого, стылого снеговика изрядных размеров. Кое-кто из соседей, глянув его в окно, подивился: и что такое нашло на беднягу мистера Линдси, чтобы бегать по саду за поземкой, гонимой туда-сюда западным ветром! Наконец, затратив немало трудов, он загнал-таки маленькую незнакомку в угол, отрезав ей путь к отступлению. Все это время жена его наблюдала за происходящим и потрясенно подмечала, как ярко сверкает и искрится снеговичка в сгущающихся сумерках, разливая вокруг мерцающий свет, а теперь, загнанная в угол, просто-таки сияет точно звезда! Таким морозным блеском блестит сосулька в лунном свете. И подумала жена: странно это, что достойный мистер Линдси ничего примечательного в снеговичке не усматривает.

– Иди-ка сюда, маленькая причудница!
– воскликнул сей превосходный джентльмен, хватая девочку за руку.
– Вот я тебя и поймал; хочешь не хочешь, а быть тебе в тепле и уюте! Мы наденем на твои замерзшие ножки отличные теплые шерстяные чулки и закутаем тебя в славную плотную шаль. Боюсь, твой бедный побелевший носишко совсем обморожен. Но это дело поправимое. А ну, марш-ка в дом!

И с самой что ни на есть благожелательной улыбкой на проницательном, хотя и пурпурном от мороза лице, джентльмен сей, действующий из самых лучших побуждений, взял снеговичку за руку и повел ее к дому. Понуро и неохотно побрела она за мистером Линдси; блеск и свет, озарявшие ее фигурку, погасли. Если еще минуту назад она походила на яркий, морозный, звездный вечер, у зимнего горизонта подсвеченный кармазинно-красным, то теперь казалась унылой и безрадостной, точно оттепель. Едва добрейший мистер Линдси с девочкой поднялись на крыльцо, Фиалка и Пион заглянули в лицо отца, - в глазах детей стояли слезы, что замерзали, не успев сбежать по щекам, - и вновь принялись умолять его не вводить снеговичку в дом.