Он открывает свой бежевый "порш", и мы забираемся внутрь. Это 912-я модель выпуска 1966 года, но тем не менее "порш", то есть машина, которая не вызывает никаких вопросов (и к тому же самая красивая на всем этом рейве). Внутри, правда, ты чувствуешь себя не как в "порше", а как в каком-нибудь "фольксвагене-жуке". Кожа сидений поизносилась, и все какое-то недоделанное, нескладное — в современных автомобилях такого вообще не увидишь.

Я закуриваю сигарету, опускаю оконное стекло, и мы трогаемся с места, выезжаем с луга обратно на проселочную дорогу, потом на шоссе и потом мчимся к Мюнхену.

Уже час ночи, и мы сперва заезжаем к "Шуману", но уже через пять минут выскакиваем оттуда, потому что в одном углу Максим Биллер опять устроил свои посиделки, а в другом бывший главный редактор некогда знаменитого журнала "Quick" страдает в одиночестве над бутылкой "Сингл Молт". Он пьет не просыхая с тех самых пор, как "Quick" прекратил свое существование.

Лучше уж отправиться в "Ксар". "Ксар" — это такой бар в центре города, где, как правило, сидят и пьют пиво более или менее приличные персонажи. Я когда-то там был, и бар мне совсем не понравился, и я тогда здорово насосался. Это было еще в те времена, когда я охотно ходил в "P-1".

Мы, значит, стоим в "Ксаре", болтаем, пьем пиво и прочее, и вдруг я вижу, что в углу сидит этот тип и орет на кого-то. Я имею в виду Уве Копфа, ответственного за полосу в газете или кто он там еще. Он лыс как колено, и это ему идет, потому что он крутой наци.

Я слышал, что он руководит военно-спортивной (гомосексуальной) группой где-то во франконских лесах и что его подопечные целыми днями учатся стрелять холостыми патронами и разъезжают на джипах, а по вечерам в какой-нибудь лесной хижине "старики" понятно каким способом посвящают молодых новобранцев во все тонкости национал-социализма.

Этот тип, значит, сидит в углу, а поскольку я уже имел удовольствие познакомиться с ним на одной вечеринке и закончилось это тем, что он швырнул мне в лоб зажигалку с нацистской символикой, у меня не возникает ни малейшего желания мелькать в облюбованной им части заведения.

Поэтому я мигом допиваю свое пиво и отправляюсь в "буфетную". Ролло все равно разговорился с кем-то другим. Я, кстати, должен пояснить, что только в мюнхенских барах имеются такие "буфетные" — не знаю, как они называются на самом деле. Там можно купить сигареты, но не в автоматах, как в Гамбурге или Франкфурте, а непосредственно у продавца, который весь вечер торчит за прилавком. Да, и там есть не только сигареты, но и огромный выбор мармеладок в виде медвежат, вампиров, змей и лягушек с белым брюшком, которое всегда мягче и хуже на вкус, чем зеленая спинка.

За прилавком в этой маленькой комнатке стоит Ханна. Перед ней — коробки со сладостями, сигаретами, бутербродами и пакетиками всевозможных чипсов. Ханна — настоящая куколка, хотя так усердно выщипывает свои брови, что над глазами у нее остались только тонкие ниточки.

Кажется, она меня не узнаёт, хотя раньше мы с ней часто болтали в "P-1". Я бы охотно и сейчас с ней потрепался — хотя бы потому, что тогда у меня был бы повод не уходить из буфетной и не рисковать тем, что в главном помещении бара я нарвусь на кошмарного Уве Копфа. Потому что в одном я уверен твердо: от этого мудака можно ждать любой пакости.

Ханна вообще никак не реагирует на мое присутствие. Но мне в кайф за ней наблюдать. Как она тихонько сует тому или другому из своих знакомых пару мармеладных змеек, за которые не берет деньги, — это у нее получается так мило.

Я соображаю, как лучше с ней заговорить. Но, собственно, мне и не особенно хочется. Я хочу просто стоять здесь и смотреть на нее, как она возится со своим товаром, как ее тонкие пальчики с обкусанными ногтями принимают мелкую денежку за конфеты, как она улыбается всем и каждому — даже дуракам, и задницам, и занудам. Таким особенно. Ханна настолько доброжелательна и вежлива с ними, что мне больно на это смотреть. Я закуриваю сигарету и держу горящую спичку так, чтобы она осветила мое лицо. Но Ханна все равно меня не видит.

Я еще некоторое время наблюдаю за ней, а потом появляется Ролло и говорит, что повсюду меня искал. При этом он так прикольно моргает — я прежде видал подобный бзик у одной телки. Была такая Она, которая начинала моргать как ненормальная всякий раз, когда что-то ее расстраивало. Но Ролло-то сейчас ничем не расстроен. Он гонит телегу о каком-то пивняке, однако я не въезжаю в тему. Часто бывает так, что я вообще не могу врубиться в то, что говорит Ролло. Потом он подходит к Ханне, целует ее в правую и в левую щечку, но в этот момент за моей спиной, в баре, начинается что-то вроде разборки.

Кто-то орет во всю глотку, и я думаю, что наверняка тут не обошлось без Уве Копфа. Он определенно швырнул свою зажигалку в лоб еще кому-нибудь, кто оказался круче его самого, и теперь надо ждать крупных неприятностей.

Ролло говорит, что бары, где случаются подобные драчки, не место для мыслящих людей, и я отвечаю: да, согласен, — хотя на самом деле охотно остался бы и посмотрел, как вздуют этого Уве Копфа. Мы берем свои пиджаки, Ролло подмигивает Ханне, и мы с ним через коричневую дверь выходим на улицу.