— Лапуля, хочешь шампанского? — Малиновский тычет мне под нос горлышко с ободранной фольгой, и я вновь отпихиваю его руку. Демонстративно отворачиваюсь и изучаю сквозь пыльное окно однотипные постройки нашего спального района.

Не буду с ним даже говорить! Чести много! Но в противовес себе же не выдерживаю:

— Ты где так надрался?

— Так мальчишник же, традиция.

— Мог бы потом накидаться, развод обмыть. Эти старые грымзы так на нас смотрели, теперь по всему району слух разнесут.

Малиновский снова расплывается в довольной улыбке и, кивая на меня, смотрит в прямоугольник зеркала на водилу:

— Смотри-ка, Лапкин, ещё не поженились, а уже пилит.

— Да нафик ты мне сдался — пилить, — ловлю на себе угрюмый взгляд Лапкина-Шапкина и добавляю тихо: — Просто ты мне омерзителен!

— Серьёзно? Прям совсем-совсем противен? — горячая ладонь нагло проходится по оголённому участку спины и я задыхаюсь от возмущения, его вопиющей наглости и …. злости на саму себя, потому что прикосновение на самом деле совсем не отталкивающее, а скорее даже наоборот…

Стиснув зубы, оборачиваюсь, и не мигая смотрю в покрасневшие, но по-прежнему ясные васильковые глаза будущего временного фиктивного мужа.

— Да, совсем-совсем. Ты невыносимый напыщенный павлин и ты мне ни капли не нравишься, Малиновский. Не старайся, твои дешёвые приёмы со мной не работают.

— А мурашки-то чего побежали? — ухмыляется он, и я интенсивно растираю ладонями покрывшиеся пупырышками предплечья.

— Просто… здесь холодно, — и требовательно: — Будьте так добры, закройте окно!

— Ой, да брось, по глазам всё-ё-ё видно, — шепчет Богдан, выводя указательным пальцем витиеватые узоры на моём плече.

Держусь из последних сил и специально никак не реагирую. Моих эмоций он не получит! Но не спросить не могу:

— И что же тебе видно?

— Да ты глазами меня раздеваешь, малышка. Но говорю сразу: если передумаешь и захочешь первой брачной ночи — я тебе не дам. Я не такой.

— Губу закатай. У меня вообще-то парень есть.

Водитель бросает на меня осуждающий взгляд через зеркало на лобовом и брезгливо отворачивается.

— Парень? Как интересно. И где же он, твой парень? — Малиновский противно лыбится и изображает пальцами кавычки.

— Он в Америке живёт и я скоро к нему поеду, — говорю об этом с чувством распирающей гордости.

— А, вот зачем тебе в Аризону понадобилось. Ну-ну. А чего же он сам, твой благоверный забугорный мэн, к тебе не прилетит? Видать, не так уж и горит желанием.

— Не твоё дело, я тебе не жена меня допрашивать! — уязвлённая, снова отворачиваюсь к окну и, плотно сжав губы, шумно дышу через нос.

Ещё один дознаватель нашёлся. Цветкова: “а чего Джон сам к тебе не прилетит”, теперь вот этот доморощенный знаток человеческих душ. Джон и рад бы приехать, но у него с визой проблемы, только этим вот разве объяснишь? Толку. То же самое, что против ветра плевать.

— Приехали, — оповещает водитель и с большим удовольствием глушит мотор. Видя, как я, корячась в длинном неудобным платье выбираюсь из машины, с укоризной смотрит на качающегося на пятках Малиновского, для верности придерживающегося ладонью за прогретый на майском солнце капот:

— Помог бы жене своей.

— А она мне не жена. Ты же слышал.

— Но будет.

— Мы скоро разведёмся.

— Чёрт-те что, — цедит сквозь зубы Шапкин и резко трогается, обдав моё белоснежное платье сизым выхлопным газом.

Самый. Ужасный. День. В моей жизни. Но тут же вспоминаю про три миллиона, Джона, Америку и понимаю, что должна через это пройти.

— Прошу, — Малиновский подставляет согнутую в локте руку и смахивает кивком головы мешающую чёлку. Клоун! Рубашка из-под ремня брюк вылезла, а на воротнике след алой губной помады… И я сильно сомневаюсь, что она из его косметички.

Боже, какой же он… отвратительный! Бедная его будущая жена. Связать свою жизнь с этим…

Силой воли (спасибо тренингам с адептами Ошо), цепляюсь-таки за его локоть и, открыв дверь дворца бракосочетания, вместе входим в торжественный прохладный зал.

Вокруг снуёт куча людей: волнующиеся невесты, гладковыбритые женихи, разношерстные гости и мы с Малиновским — два идиота, затеявшие нелепую игру.

— Малиновские! — громко называет фамилию женщина с ужасной химией на голове, и Богдан тянет меня к двойным расписанным вензелями дверям из-за которых слышатся звуки свадебного марша.