Космодесантник подозвал полковника, положив поднос на стол.

— Тебе что-либо говорят эти символы?

Федорак прищурился, глядя на вырезанные в металле узоры. Там виднелись десятки, возможно, сотни замысловатых знаков, но тот, на который показывал Мефистон, напоминал распахнутую пасть зверя, круг из зубов. Федорак не мог думать ни о чем, кроме зубов Рацела, все еще свирепо скалившегося.

— Зубы? Н-нет, не говорят они мне ни о чем. Не знаю, что вы имеете в виду.

Он чувствовал, как огромный воин смотрит на него нечеловеческими глазами, и ощутил тревогу при мысли, что он бесполезен.

— Сержант, — сказал Мефистон, подозвав Малика к столу. — А тебе это о чем-нибудь говорит?

Малик покачал головой, но затем поднял брови:

— Может, это братья?

Кровавый Ангел пристально поглядел на него.

— Девять Братьев, — продолжил Малик, стараясь глядеть лишь на пластину. — Так местные называют девять высочайших пиков на Сабассусе. Очертания похожие.

— А Девятый Брат — Коготь, где мы в последний раз видели Гоурин, — с облегчением кивнул Федорак. Но чувство тут же ушло, когда он вспомнил того, кто вместе с Гоурин вошел в гору. Тошнота вернулась с удвоенной силой, и его едва не стошнило прямо на металлическую пластину.

— Погляди на меня, — заговорил Мефистон, схватив его за плечи.

Смотреть в глаза Кровавого Ангела оказалось так же сложно, как на закутанного монаха. Мефистон сжал голову полковника латными перчатками и отводил ее назад, пока тот больше не мог сбежать от жутких нечеловеческих глаз. И когда он встретился со взором Мефистона, то больше не мог отвернуться. К его ужасу, воспоминания о жутком монахе пронеслись в зрачках Кровавого Ангела, и, как полковник ни хотел, он не мог остановить их поток, мелькающий на сетчатке великана. Образы показывали, как Гоурин встречает странное создание, а затем уходит с ним в гору.

— Мефистон? — спросил Рацел. — Что такое?

Федорак слышал, как космодесантник встает из-за стола и идет к нему, но видел лишь монаха и торчащий из-под его капюшона бледный изогнутый клюв.

— Что это?! — воскликнул гвардеец, не в силах более сдерживать ужас от увиденного.

— Проклятие, — тихо ответил Мефистон, выпустив голову Федорака, обмякшего в руках Малика.

Сердце полковника бешено колотилось в груди, но он смог встать на ноги, отмахнувшись от помощи сержанта.

— О чем вы?

Лицо Мефистона, все такое же непроницаемое, стало иным — в напряженном взгляде ощущался голод. Астартес постучал по другому символу на металлической пластине, похожему на детское изображение стервятника.

— Во имя Трона! — воскликнул Федорак. — Это он! Кто он такой?

Мефистон поглядел на Рацела. На лице Кровавого Ангела впервые проступило нечто, кроме недовольства. В глазах отразилась та же страсть, что у Мефистона.

— Демон?

— Демон.

— Да вы с ума сошли? — рассмеялся Федорак. — Какой демон, о чем вы?

Его кровь наполнилась адреналином, и он отшатнулся, бешено молотя по напавшим на него теням. Но затем Мефистон прошептал что-то, и полковник погрузился во тьму.

Мефистон наблюдал, как Федорак приходит в себя и начинает шевелиться. Полковник был привязан к столу в небольшой комнате с закрытыми окнами. Лишь несколько проникающих через жалюзи лучей свидетельствовало, что снаружи еще день.

— О Трон… — простонал полковник, придя в себя, натянув веревки, и попытался встать. — Что это? Кто посмел меня связать?

Но его гневный голос дрогнул, едва он увидел рядом Мефистона. Офицер обмяк на столе, сверкая белыми глазами на пугающе пожелтевшем лице.

Кровавый Ангел подошел к нему, гудя электричеством из-за доспеха, склонился и развязал Федорака.

Тот поморщился, ощущая, как кровь вновь прилила к рукам и ногам. Размял конечности, садясь, и с трудом слез со стола, чувствуя, как онемели ноги.

— Это возмутительно, — пробормотал он. — У вас нет права так со мной обращаться.

— Астурия, — ответил Мефистон.

— Что? — встряхнулся Федорак.

— Картина, которую ты увидел в столовой. Редкое сокровище. Ее написал художник по имени Астурия. Она необыкновенно прекрасна. И необыкновенно точна. Ты не зря ею так впечатлился.

— Откуда… откуда вы знаете? — прошептал полковник, придя в еще большее смятение.

— Астурия знал Императора Человечества, — продолжал Мефистон, словно не замечая вопроса. — Он лично наблюдал за несколькими ключевыми сражениями на заре Империума. Необычайная проницательность Астурии, сила созданного им образа проистекает из того, что он лично был знаком с Императором. Увиденная тобой решимость, отказ признать поражение… все это не простой трюк художника. Это повлияло на тебя до самой глубины души, потому что ты увидел истину. Истина всегда прекрасна. А красота всегда заключает силу.