— Но ведь сейчас вам ничто не ублажает. Разве нет?

На мое счастье, в этот момент в комнату заходит медбрат. Я не прерываю видеозапись.

Он разговаривает с пациенткой, как с ребенком — громко, отчетливо произнося каждое слово. Кажется, Миша не обижается на него за это.

— Вы хотели видеть меня, мадам Сельд? Мне передали, что вы искали меня сегодня утром…

— Ах, да… Не могли бы вы положить что-то посущественнее в мои… вечерние… та… ма…

— Мази?

— Нет-нет… Я про те маленькие штучки, вот такие, их кладут тут-сюда… две или три…

— Таблетки?

— Да.

— Я понял, мадам Сельд, вы говорите о лекарствах. Одну таблетку вы принимаете в шесть часов вечера, а вторую ближе ко сну.

— Как они называются?

— Та, что в шесть часов, — омепразол, а та, что в десять, — миансерин.

— Которая бьет сильнее?

— У них разное действие. Та, что вы принимаете в десять, помогает спокойнее спать ночью, а та, что в шесть, снимает боль в желудке…

— Вот как… Тогда ту, что в десять.

— Этот вопрос надо обсудить с вашим лечащим врачом. Вы желаете принимать ее раньше десяти часов?

— Да.

— Вам не удается заснуть? В этом все дело?

— И да, и нет…

— Сообщите врачу. Судя по всему, вечерами вам трудно успокоиться.

— Ну… не настолько.

Медбрат поворачивается ко мне и заговорщицки шепчет:

— Представляете, у них с месье Тердьяном в комнатах хранились столовые ножи, с помощью которых они открывали окна…

Затем снова переводит взгляд на Миша и произносит в полный голос:

— Мы не можем допустить, чтобы вы держали в своей комнате нож, мадам Сельд, вы поняли меня?

Она окидывает его несколько высокомерным взглядом и отвечает:

— Да, я поняла вас, месье. Но вообще-то никто не умрет, если мы откроем окно. И мы уж точно не выловимся из него!

— Что касается лекарств, я передам ваши слова директрисе, а она обсудит это с вашим лечащим врачом. До встречи, мадам Сельд.

Он уходит. Его шлепанцы чпокают по линолеуму.

Миша смотрит на меня.

— Знаете, он очень милый. Иногда он кажется немного тартаром, но на самом деле он очень милый.

— Я в этом не сомневаюсь, Миша. Вернемся к нашему упражнению?

Ее плечи вмиг оседают, изо рта вырывается тоскливый вздох.

Я смеюсь.

Она тоже смеется.

— Предупрежден — значит…

— Я вам говорила, что Мари обременена?

— Беременна, да, вы рассказывали мне об этом на прошлой неделе.

— Она хочет оставить ребенка. Будет воспитывать его одна.

— Это вас беспокоит?

— Не отчим. Но все же.

МАРИ

Приходя навестить Миша, я украдкой разглядываю других обитателей пансионата — совсем старых, просто старых, не очень старых. Иногда мне хочется спросить у них: гладит ли вас кто-нибудь? Обнимает ли вас кто-нибудь? Давно ли ваша кожа соприкасалась с кожей другого человека?

Когда я представляю себя старой, действительно старой, когда я пытаюсь перенестись на сорок или пятьдесят лет вперед, сильнее всего меня удручает мысль о том, что до меня больше никто не будет дотрагиваться. Постепенно ли, внезапно ли, но физический контакт уйдет в прошлое.

Возможно, в старости потребность в прикосновениях уже не та, что в молодости; возможно, с возрастом тело съеживается и коченеет, как во время долгого голодания. Или же, напротив, оно кричит от голода, разрывается от этого немого, нестерпимого крика, которого уже никто не хочет слышать.

Всякий раз, когда Миша выходит мне навстречу своей шаткой поступью, мне безумно хочется прижать ее к себе, вдохнуть в нее частичку своей силы, своей энергии.

Но я одергиваю себя. Потому что мне неловко. А еще я боюсь причинить ей боль.

Она стала такой хрупкой.

Когда я состарюсь, буду лежать на кровати или сидеть в кресле и слушать музыку, которую слушаю сегодня, — ту, что звучит по радио или на дискотеке. Буду закрывать глаза и сосредоточиваться на ощущениях внутри своего тела, которое вот-вот начнет танцевать. Мое легкое, гибкое, послушное тело, мое тело среди других тел, мое тело, привольно танцующее по гостиной, вдали от посторонних взглядов. Когда я состарюсь, буду проводить время вот так, уделяя внимание каждому звуку, каждой ноте, каждому импульсу. Да, я буду закрывать глаза и мысленно погружаться в танец, в транс, я буду вновь обретать движения, паузы, и мое тело будет вновь подхватывать ритм музыки, будет вновь ощущать ее такт.