Она не сводит с меня глаз.

А затем берет со стола бумагу и карандаш, которые я оставил ей.

— Все это надо положить.

— Положить куда, Миша?

— На бумагу.

— Хорошо, я обещаю вам. Я положу все это на бумагу.

Мы сидим лицом к лицу.

— Ну, Миша, по-моему, сегодня вы в прекрасной форме! Начнем с маленького упражнения для разминки? Назовите мне десяток слов, которые рифмуются с «дом».

Она бойко отвечает:

— Гром, бом, перелом, ком, сачком, дном, болтуном, багром, ведром, аэродром.

— Прекрасно! Сразу видно профессионала. А теперь слова, которые рифмуются с…

— Мертвец.

— Ладно, как скажете.

— Нет, давайте теперь вы.

— Ну… Столбец, зубец, кузнец.

— Что, и все?

Ей нравится дразнить меня.

— Я вам помогу. Купец, жеребец, конец, молодец… глупец, рубец, слепец.

— Браво, Миша, в рифмах вы во сто крат сильнее меня!

Я позволяю тишине обволакивать нас. Вокруг нас образуется пространство, какое доводится делить далеко не с каждым.

Но спустя некоторое время я не могу больше молчать.

— Знали бы вы, Миша, как меня раздражает, когда люди уходят без предупреждения.

— Не понимаю, о чем вы.

— Нам необходимо предупреждение. О том, что тот или иной человек скоро умрет. Доброволен ли его выбор, мне все равно, в конце концов, это его дела, его жизнь. Но пусть бы отправил какую-нибудь записку, уведомление, эсэмэс, голосовое сообщение, электронное письмо, что угодно, с коротким и недвусмысленным текстом: внимание, месье Икс, мадам Игрек, ваш кузен, ваша подруга, ваш супруг, ваш сосед, ваша мать может умереть в ближайшем будущем, очень скоро, прямо сейчас. Впрочем, это тоже никуда не годится.

Миша в растерянности, ей непривычно видеть меня в таком волнении. Я пытаюсь объяснить, о чем идет речь.

— Это безумно тяжело, это просто невыносимо. Мы считаем, что у нас еще есть время сказать о своих чувствах, и вдруг оказывается, что уже поздно. Мы полагаем, что поведения и поступков достаточно, но это не так: надо говорить. Говорить — слово, которое вы так любите. Говорить, вот что важно, и не мне рассказывать вам об этом, ведь вы были корректором в большом журнале, если не ошибаюсь.

— К чему вы клоните?

— Да я и сам не пойму! Черкнуть пару строк перед уходом… «Было здорово», «Рад нашему знакомству», «Очень польщен», «Очарован», «Счастливого пути», «Приятного окончания поездки в неизвестное», «Спасибо за все», не знаю, что еще! Или, возможно… просто крепко обнять вас.

— Будьте так любезны.

Я подхожу к ней. Чувствую, как ее хрупкое тело опирается о мое, вначале с осторожностью, затем она расслабляется в этом объятии.

Неожиданно маленькую комнату наполняет голос Жака Бреля.

Мы делаем вид, что кружимся в танце.

Вальс на сотню па,

Вальс на сотню лет,

Вальс, что звучит

На каждом перекрестке

Парижа, который освежает

Любовь весной…

[6]

Она отстраняется первой.

— Да ведь вы спите, Жером! И я даже не знаю, кому снится этот сон, мне или вам! Но в том, что это сон, я уверена точно.

ЖЕРОМ (2)

Она понравилась мне с первого взгляда.

Я узнал ее, да, вот верное слово.

Я подумал: я беру все.

Улыбку, печаль, круги под глазами.

Девочку, которую без пальто привели гулять в парк. Молодую женщину с большим животом, который выпирает из-под пальто.

Ребенка, воду в ванной, запотевшее зеркало.

МАРИ

В языке существует столько общепринятых фраз, которые произносят в таких случаях.

Чтобы успокоить собеседника, попытаться утишить его боль. И свою заодно.

«Вы сделали все, что могли», «Вы много значили для нее», «Как хорошо, что вы были рядом», «Он очень вас любил», «Она часто говорила о вас».

И никто не возразит ни слова.

Сегодня утром будильник прозвонил как обычно, но Миша не открыла глаза.

Она умерла во сне.

Самая приятная смерть, которую она только могла пожелать себе.

Я точно знаю.

Смерть, наступившая до того, как Миша потеряла все без остатка.