Макки очень серьезно отнесся к этому утверждению. Несмотря на то что говачинские определения были трудны для понимания, нужно было признать, что говачины не допускали патологического поведения, – да, поведение могло быть разным, но ни в коем случае не патологическим. Можно было бросить вызов Закону, но никто не смел нарушить ритуал. В этом отношении говачины отличались настоящей одержимостью. От нарушителей ритуалов безжалостно избавлялись. Это требовало огромных усилий для того, чтобы поддерживать отношения с другими биологическими видами.

Арич между тем продолжал:

– Ужасающие психологические трения возникают, когда разные виды вынуждены адаптироваться к новому образу мышления и жизни. Мы ищем новые знания в этой отрасли науки о поведении.

Макки кивнул.

Один его учитель из Сухих Голов говорил: «Как бы это ни было больно, но жизнь должна либо приспособиться, либо погибнуть».

Это очень откровенное высказывание о том, как говачины применяли свои знания в отношении самих себя. Закон преображался, но преображался он на фундаменте, изменять который было абсолютно непозволительно. Как нам понять, где мы сейчас и где мы находились раньше? Впрочем, встречи и столкновения с другими видами изменяли и фундамент. Жизнь приспосабливалась – добровольно или принудительно.

Макки заговорил, тщательно подбирая слова:

– Психологические эксперименты с сознающими и мыслящими существами без их информированного согласия являются незаконными… даже у говачинов.

Арич не желал соглашаться с этим доводом:

– Во всех частях Конфедерации накоплены результаты длительного научного изучения поведения и биомедицины, и окончательные тесты проводили на населении.

Макки возразил:

– Первый вопрос, который задают в таких случаях, звучит так: «Насколько велик риск для испытуемых?»

– Но мой дорогой легум, информированное согласие предполагает, что экспериментатор сознает все риски и может описать их испытуемому. Я спрашиваю вас, что делать, если эксперимент выходит за рамки того, что известно? Как я смогу описать риск, который не в состоянии предвидеть?

– Вы представляете свое предложение многим признанным экспертам в данной области, – сказал Макки. – Они оценивают это предложение на основании тех новых знаний, которые может открыть эксперимент.

– Ах да. Мы представляем предложение на суд наших коллег – специалистов, миссия и взгляд которых на собственную персональную идентичность находятся под сильнейшим влиянием убеждения в том, что они могут улучшить свойства всех мыслящих и сознающих существ. Скажите мне, легум, многие ли комитеты экспертов отвергают предложенные эксперименты?

Макки понял, куда клонит говачин, и ответил очень осторожно:

– Да, они отвергают очень мало предложений, это правда. Но вы не представили свои предложения по досадийскому эксперименту никому вообще. Вы хотели сохранить его в тайне от собственного народа и от других сознающих?

– Мы опасались, что судьба нашего эксперимента будет зависеть от отношения к нему представителей чуждых нам видов.

– Ваш проект одобрило большинство говачинов?

– Нет, но мы же оба понимаем, что положительное решение большинства отнюдь не гарантирует безопасности принятых проектов.

– Досадийский эксперимент оказался опасным?

Арич ненадолго замолчал, а потом сказал:

– Да, он оказался опасным.

– Для кого?

– Для всех.

Это был неожиданный ответ, придавший новое измерение поведению Арича. Макки решил продолжить и добиться признания:

– Итак, этот досадийский проект заслужил одобрение меньшинства говачинов – меньшинства, признавшего правомочность эксперимента, в котором риск превышал пользу.

– Вы умеете говорить так, Макки, что ваши слова сами по себе предполагают наличие определенного рода вины.

– Но большинство в Конфедерации может согласиться с моим предположением?

– Если они о нем когда-нибудь узнают.

– Я понял вас. Но приняв риск повышенной опасности, какую пользу собирались извлечь из эксперимента в будущем?

Арич тяжело вздохнул.

– Легум, я уверяю вас, что мы работали лишь с добровольцами, и среди них были только люди и говачины.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я просто не хочу пока отвечать.

– Тогда скажите мне, объяснили ли вы вашим добровольцам, что у них был выбор, что они могли сказать «нет»? Вы предупредили их, что эксперимент может оказаться опасным?

– Мы старались их не пугать… Нет.

– Кто-нибудь из вас подумал о свободе воли ваших добровольцев?

– Будьте осторожны в своих суждениях о нас, Макки. Есть фундаментальное противоречие между наукой и свободой – независимо от того, как смотрят на науку те, кто ее изучает, и как смотрят на свободу те, кто ею обладает, как им кажется.

Макки вспомнился циничный говачинский афоризм: «Уверенность в своей свободе намного важнее реального обладания ею». Он сказал:

– Вы заманили добровольцев обманом.