Подселенный молодой человек дышал ровно, вот только не спал, а пристально смотрел на Казимира. Вечером Юткевич не приглядывался, а сейчас узнал — это был Травин, работник почты, который задержал Сомова, его фотографию показывали в адмотделе.

— С вами всё в порядке?

Травин вытащил из вены иглу, сел на каталке.

— Пожрать бы, — сказал он. — После этого дела всегда жрать хочется, а они воду закачивают, живодёры

— После какого дела? — Юткевичу было всё равно, но раз уж начал разговор, приходилось его поддерживать.

— Как кровь из меня выкачают. Должна же тут где-то еда быть.

Сергей соскочил с каталки, и открыл тумбочку. Та была пуста, и он полез в другую, где лежали вещи Юткевича.

— Позвольте, — тот попытался Травина отпихнуть, но эффект был такой же, как в стену дома упереться. — Это мои вещи, товарищ, что вы безобразничаете.

— Такой у меня характер вредный, — Сергей, не обращая внимания на потуги соседа, порылся в тумбочке, достал пакет, перетянутый бечёвкой, подбросил на ладони. — Шоколад внутри?

Юткевич побледнел. Этот пакет ему принёс посыльный днём раньше, и заглядывать в него посторонним не следовало.

— Положите на место, — потребовал он твёрдо. — Если вам нужна еда, зовите медсестру.

— Нельзя от товарища прятать хавчик, — Травин рванул бечёвку, в пакете лежала пачка сеятелей, а под ней — книжечка в тёмно-синей обложке, и три фотографии. — Ты смотри, богатый у меня сосед, это ж три тыщи, на них пирогов можно...

— А ну положь на место, — в лицо Сергею смотрело дуло револьвера.

— Ты ведь Сомова застрелил? — Травин отложил свёрток в сторону. — Шесть пуль, две в голову, четыре в стену и потолок, и это с метра. Только, товарищ агент, оружие перезаряжать надо, а то я сейчас через барабан портрет твой видеть могу.

Юткевич мог поклясться, что вставлял пули в обойму, но и правда, вместо них только дырки были. Агент швырнул в соседа пистолет, с неожиданной для его возраста проворностью скатился с кровати, и бросился к двери, но Травин его перехватил, ударил в живот, бросил обратно на матрас. У Юткевича потемнело в глазах, дыхание сбилось, пока он жадно ловил ртом крохи воздуха и пытался разогнуться, Сергей привязал его простынями к кровати, заткнул рот своим же бинтом, сел рядом, раскрыл эстонский паспорт.

— Иван Шафрин, город Выру, рожа на фото — вылитый ты. И фотографии хорошие, смотри, виселица тут, на ней какой-то поц в кожаном клифте колышется, а рядом ты стоишь, вот же, смотри, рядом с чухонским командиром, — Травин ткнул Юткевичу фотографию прямо в нос. — А вот эту морду я где-то видел. На генерала Булахевича похож, который Псковом во время оккупации командовал, и тут ты возле него вертишься, отличная компания подобралась. Разве ж такие вещи при себе хранят, Казимир Фадеевич, мало кто увидит, плохое подумают. Глазами-то так не верти, выпадут. Знаешь, где ты прокололся, ну кроме как за Сомова решил в убийцу сыграть? Пацан, что тебе червонцы и бумажки эти передал, его Пашкой кличут, он Сомову племянником приходится, я его по случаю знаю. Медсестричка, которая тебя к нему вызвала, очень точно его описала, и часовой вас тоже приметил. Так что, господин Шафрин, ты мне сейчас всё как на исповеди расскажешь. Нет, лыбишься, думаешь, я тут шутки шучу? Небось, когда Прохорова резал, так же веселился?

Сергей ухватил Юткевича за левую ладонь и сломал кончик мизинца. Агент взвыл, такой адской боли он давно не испытывал. Но Травин не останавливался, сломал следующий палец, а потом и средний.

— Пальцев у тебя ещё семь, — сказал он. — Ты, как решишь, что готов говорить, кивни, но не тяни, а то в носу ковырять нечем будет.

Глава 17.

Юткевич сдался почти сразу, хотя тремя пальцами дело не ограничилось. Поначалу он закивал головой, плюнул в мучителя, стоило вытащить кляп, и начал угрожать, но после того, как Травин слегка расплющил ему коленный сустав, сжав в горсти, разговорился. Действительно, были у Казимира Фадеевича грешки и перед старой, и перед новой властью, да такие, что по революционным законам ему грозил расстрел, на этом его и поймали. Год назад к нему домой пришёл человек, невысокий, с козлиной бородкой, показал фотографию Юткевича с командиром Первого эстонского полка на фоне виселиц, на которых комиссаров повесили, ещё пару других, документы липовые, по которым Казимир конфискованное имущество получал. За молчание гость почти ничего не требовал, даже платить обещался, и не обманул. Юткевич заработал больше десяти тысяч, передавая этому человеку информацию из адмотдела, первое время — из страха, а потом даже втянулся. Настолько, что когда ему приказали убить Сомова, вместо этого инсценировал для него преступление прямо в камере. Наниматель был недоволен, правда, когда Сомов сбежал, мнение изменил и премию подкинул, аккурат три тысячи найденных в пакете рублей.

Сразу после выписки агент угро возвращаться на работу не собирался, ему обещали проход через границу в Изборск, а оттуда — в Таллин, и там же обустройство, и, судя по паспорту с эстонским гербом, обманывать не собирались.

— Так кто этот человек? — уточнил у него Сергей. Ответы Юткевича он старательно записывал — под подушкой каталки нашлись листы бумаги и карандаши.

Юткевич называть нанимателя не хотел ни в какую, но потом всё-таки сказал, что приметы знает, вот к примеру цвет глаз, или что борода есть. Травин старательно всё записал, старик тяжело дышал, жалуясь на боли в груди и давя на свой возраст.

— Вы его точно отыщете, — он старательно всхлипывал, — я не знаю, как его имя, клянусь вам, товарищ Травин, пожалуйста, больше не бейте.

— А ты вспоминай получше. Если голова тяжёлая, могу ухо оторвать, сразу полегчает. Пашку откуда знаешь?

— Вот те крест, — Юткевич попытался перекреститься, забыв, что рука привязана, заплакал, — первый раз пацанёнка видел, что с Митричем он родня, и знать не знал. Хорошо, хорошо! Вспомнил, видел я, как этот бородатый в столовую ходил, что у вокзала, в артельную. Он сейчас побрился, гад, думал, не узнаю я, а у меня глаз алмаз. Только в зал он на минуту зашёл, с Фейгиным за столом чуток посидел, а потом наверх поднялся.