Кружевом камень будь

И паутиной стань,

Неба седую грудь

Тонкой иголкой рань.

Слушатели что-то бормотали, кто-то матерился, кто-то с хрустом жевал, кто-то пытался подвывать. А Саша Лоскутков бросился туда, откуда доносился голос, вытаскивая на ходу фотографию. И остановился как вкопанный. Перед ним сидела девушка — тощая, грязная, завернутая во что-то бесформенное, совершенно не совпадающее со списком того, в чем она неделю назад ушла из дома. Сложив на коленях руки, она пела:

Будет и мой черед.

Чую размах крыла.

Да, но куда уйдет

Мысли живой стрела?

Саша взглянул на фотографию. Было трудно, почти невозможно узнать эту полубезумную певицу с ввалившимися щеками в округлом и румяном девичьем лице, смотревшем на него с фото. И все же черты сходства определенно были.

— Лидия! — Саше пришлось крикнуть, чтобы она услышала.

Пение оборвалось.

— Ну я Лидия, и дальше что? — вяло поинтересовалась она.

— Испортил песню, дурак, — пробормотал бородатый человек, больше всего похожий на волосатого Адриана Евтихиева из учебника биологии, возможно, впрочем, это сходство было не случайным и он приходился потомком знаменитому русскому крестьянину.

Саша отошел в сторону и набрал номер телефона.

— Нашел я ее, Сергей Петрович, — сказал он. — На Московском вокзале. Сидит песни поет. Что теперь с ней делать?

— Доставь ее в медпункт, что ли, — распорядился Плещеев.

— Лида! — снова крикнул Саша и, расталкивая бомжей, пробрался к стене, где на расстеленном на полу грязном пальто сидела Лидия. Одета она была уже не так, как описывали родители, — вместо джинсовой куртки на ней был немыслимо грязный старый свитер, а поверх наброшен рваный болоньевый плащ, который был ей велик на три размера. Лицо казалось серым от размазанной грязи, волосы торчали во все стороны. На миг Лоскутков снова засомневался, она ли это. Но это, конечно, была она.

Лидия смотрела на него широко раскрытыми глазами, но не сопротивлялась. Она едва воспринимала окружающую действительность.

— Не хочу отсюда уходить, — бормотала она.

— А что ты будешь здесь делать?

— Пою, — равнодушно ответила Лидия. — Я пою народу. Потому что это… — она обвела рукой расположившихся неподалеку бомжей, — это и есть народ, которого вы, — она внезапно перешла на крик, — ВЫ, чистая интеллигенция, не знаете и знать не хотите! А народ, вот он! И я пою для него!

— Лида, пойдем, — пытался уговаривать Саша.

— Я никуда не пойду! — закричала Лидия. — Мой дом здесь! Да-да, здесь! — Она вдруг разрыдалась, рыдания становились конвульсивными, и вдруг Лоскутков понял, что у нее начался припадок — настоящий, не поддельный. Она корчилась на грязном полу, извиваясь, как от острой боли.

Саша схватил ее, стараясь удержать, чтобы она не билась головой о цемент пода.

— Врача, — сказал он, озираясь в поисках, кого бы попросить сходить за врачом, ведь на вокзале обязательно должен быть медкабинет. Но вокруг он видел только безмятежно-тупые лица бомжей, которые к жизни и смерти относились в высшей степени безразлично.

Оставить Лидию Саша не мог. В конце концов он не долго думая сгреб ее в охапку и, распихивая ногами ее недавних слушателей, понес в направлении, которое указывала стрелка с красным крестом.

— Так. — Дежурный врач брезгливо поморщился. — Нет, нет, на диван ее не надо. Опустите лучше на пол. Она что, ваша знакомая?

В этот момент дверь распахнулась и в медпункт влетел Гриша Проценко.

— Лида! Лида! — Он опустился на колени перед почти бездыханным телом, посмотрел на Сашу Лоскуткова и сказал: — Спасибо.

— Спасибо потом говорить будете, — проворчал врач. — Давно она пропала?

— Да. Неделя уже, как ушла из дому. Лидия затихла и лежала без движения, как будто спала. Врач наклонился над ней и приподнял веки, затем взял за запястье, чтобы пощупать пульс. От его внимания не укрылись порезы на руках.

— Ну что сказать? Отравление наркотическими веществами, причем в острой форме. Утешительного мало. Так ведь и умирают от передозировки. Надо госпитализировать. Как ее зовут?

— Паршина Лидия, двадцать один год.

Врач сделал ей укол и вызвал медтранспорт.

— Ну, в общем, ей повезло, вашей Паршиной, — сказал он, кладя трубку. — Неизвестно еще, что с ней было бы через пару дней. Еще приступ, кома, и пришлось бы увозить ее бренные останки. Это у нас тут не редкость.

— Но деньги-то откуда на наркотики? — воскликнул Гриша.

— Да они же сами варят эти дикие смеси. А через два-три года все, конец. Сначала волосы вылезут, зубы… Да через год вы бы ее не узнали, а через три считали бы, что перед вами бабка пятидесятилетняя.