— Пять, четыре, три, два, один… Ну… — протянул амбал.

Взрыва не последовало. Тимофеев хлопнул дверцей «мерса», выйдя наружу, и недобро нахмурился. Но в тот же миг стены здания дрогнули, ослепительный блеск прорезал тяжелый стылый воздух, и страшный грохот рушащихся стен потряс до основания окрестности. Огромное облако дыма и пыли взметнулось в небо, расползлось в стороны, накрыв и нас, и, когда оно рассеялось и осело, на месте недавней лаборатории была только груда дымящихся развалин.

— Отвезите их в больницу, — сказал Тимофеев амбалам, ткнув пальцем на «Лексус», куда те поспешно запихали перед этим безжизненные тела Кирсанова и человека, накрытого простыней. И по всему выходило, что этим человеком был Светлов.

— В какую? — спросил Вертел.

— В нашу, при заводе, идиот. Все-таки лучшая в городе! — с досадой буркнул Тимофеев.

— Понятно, господин президент! — хитро осклабившись, ляпнул Калина.

Тимофеев постучал ему пальцем по лбу, но ничего не сказал и подошел к нам.

— Ну, вот и все, Таня, — чуть улыбнувшись, сказал он. — Лейсман хотел сменить руководство «Атланта». Что ж — для меня воля покойного — закон. Садитесь в машину Анкутдинова, поедем.

— Куда? — спросила я.

— А ты собралась здесь жить, что ли? — переспросил Тимофеев. — Садись.

Мы выехали с территории завода в гробовом молчании. Мы — это Тимофеев, Кузнецов, Казаков, Анатолий Антонович и я.

— Только не подумай, Иванова, что я занимаюсь благотворительным спасением заблудших душ, — вдруг сказал Тимофеев. — Я оказал всем вам услугу, за которую потребую ответных дружественных действий.

— Тимофеев, ведь ты негодяй, — сказала я, — ведь ты знал, что сегодня все будет именно так!

— Но что все-таки произошло? — стуча пальцами по колену, спросил Анатолий Антонович.

— Лейсман убил Анкутдинова, — ответил Тимофеев, — он давно имел зуб на шефа, но не подворачивался удобный случай. А тут вдруг все само плывет в руки.

— Где же тогда Лейсман?

— Продолжает выяснять разногласия с Анкутдиновым, — цинично усмехнулся Тимофеев, — но уже на том свете.

— Ты убил Лейсмана, Саша? — упавшим голосом произнес Анатолий Антоныч.

— Он сам выбрал смерть, — проговорил Тимофеев почти торжественно и обернулся к Кузнецову и Казакову: — Я полагаю, у вас есть немало неотложных дел, молодые люди, не так ли?

— Понимаю, — отозвался Кузнецов, — разговор не для наших ушей. Александр Иваныч, добросьте нас до универа, если вас не затруднит, и мы с готовностью исчезнем.

— В универ? — воскликнул Казаков, глядя на Кузнецова, как на отпетого и катастрофического олигофрена. — На хрена?

— Ты хочешь вылететь, что ли, кретин? — отпарировал тот.

— А что у нас сегодня?

— Зачет, — Кузнецов извлек из кармана записную книжку. — Вот, записано.

— А по какому?

— А по… — Кузнецов дал ответ, едва ли способный внести ясность касательно предмета сдачи, но свидетельствующий о полном равнодушии бравого студента относительно этого предмета.

— Ладно, не надо материться, — заметил Тимофеев, — выходите, вот ваш университет. Но только… — он повернулся к двум друзьям и покачал пальцем у них перед носом. — Ни слова, ясно? Сболтнете лишнего, не сносить вам головы, братцы.

— Ясно, — ответили оба с враз посерьезневшими, строгими лицами, — мы понимаем, Александр Иваныч.

— Ну ты глянь на этих двух, — сказал бритый молодой человек по фамилии Сергеев, тот самый, что рассказывал Светлову о перцептине, — вылезают из шестисотого «мерса»!

— Я знаю этот «мерс», — ответил ему аналогично стриженный приятель, — на нем анкутдиновские номера.

Сергеев захлопал глазами, провожая взглядом нарочито разминувшуюся с ним парочку…

— Куда мы едем? — спросила я.

— За пленочкой. Той самой, которая была записана со столь любезно установленного тобою «жучка», — произнес Тимофеев.

— Почему ты думаешь, что я отдам ее тебе?

— Потому что тебе невыгодно не отдавать ее мне.

— Я так понимаю, ты мне угрожаешь? — насупившись, спросила я.

— Ты плохо понимаешь, — отрезал он, — хотя твой IQ все еще больше двухсот.

— Что ты мне хочешь предложить?

— Ты уверена, что я хочу?

— Иначе ты оставил бы нас в подвале, — докончила я.