– Правильно!
– согласился Теткин.
– Как вы думаете, братцы, жениться мне или еще погодить?

– А кандидатура есть?
– спросил Мании.

– За этим дело не станет. Кандидатур у меня - вся Лихаревка да еще пол-Москвы.

– Нет, лучше не женись, - сказал Джапаридзе.
– Распишешься - сразу свободу потеряешь, зарплату отдавай, пить не смей.

– Смотря какая жена, - заметил Манин.
– Бывают очень чуткие.

– Ну, ладно, братцы, пора закруглять купанье, - сказал Теткин.
– Солнце опускается, скоро комары нападут, наплачемся, да и ужин пропустим. А наши-то два чемпиона все на том берегу консультируются.

– Не ждать же нам их, - сказал Джапаридзе.

Теткин взял мегафон и крикнул в трубу:

– Пашка! Лида! Скворцов! Ромнич!

Голос утробно загрохотал над рекой. Две фигуры, два значка - мужской, и женский - на том берегу замахали руками.

– Чемпионы! Черт вас деря!
– басовито раскатывался мегафон.
– Чего вы там развели конференцию? Сейчас давайте обратно! Без вас уйдем!

– Дем...
– ответило эхо.

От того берега отделились два быстрых треугольника; у вершины каждого из них периодически появлялась и пропадала черная точка.

– Теткин опустил трубу и сказал:

– Хорошо плывут... собаки!

9

Генерал Сиверс шел домой один. В душе у него что-то сосало. Эх, напрасно не выкупался... Может быть, все-таки надо было выкупаться?

Он шел, и вспоминался ему один день в детстве, очень похожий по ощущению. Было ему тогда лет семь или восемь. Домашние собрались в гости, звали его с собой. А он все не мог решиться: идти или нет?

– Ну, хватит полоскаться, - сказала мама, - решай.

А он все полоскался. Потом будто бы решил, сказал: но пойду. Но это он так сказал, ему очень хотелось, чтобы его уговорили. Но никто его уговаривать не стал, просто ушли, а он остался один. Ужасно один, и так хотелось в гости. Как сейчас помнит: голубые обои, один, и солнце, один прямой луч, и в нем пылинки звездочками.

Сейчас он шел по горбатой, изъезженной дороге с глубокими колеями. Окаменевшая грязь. Сколько предметов намертво в нее всохло: истлевший валенок с половиной галоши, моток ржавой проволоки, колесо... Какие здесь, должно быть, разыгрывались бои в героическую грязевую пору. Как завывали машины, как бились возле них люди, подсовывая под скаты брусья и колья, а то и ватники. Как дул холодный ветер, а люди закуривали, заслонив ладонями огонь, и между пальцами у них светилось красным...

А сейчас по обе стороны дороги зеленели странные деревья - как их там зовут, ивы или ветлы?
– бородатые, сказочные, сплошь оплетенные тускло-зелеными тяжами водорослей. Это весной поднималась вода, высоко, до самых верхушек, стояла вода, а потом ушла, оставив на деревьях водоросли. Как уходила вода - это и сейчас было видно по листьям: на самых верхних ветвях они были здоровые, блестящие, темно-зеленые; пониже - узкие, светлые, молодые; а совсем внизу только еще распускались почки. Генерал Сиверс вспомнил, как однажды, несколько лет назад - еще и городка не было, - в самое половодье лодочник Степан Мартемьянович - совершенно библейский старик, матерщинник и пьяница - привез его в лодке, кажется, сюда, на это самое место. Да, точно. Кругом была вода - на десятки километров одна вода, гладкая, без морщинки, розовая вечером вода, и из нее - верхушки деревьев черноватыми шапками. И, кажется, чайка была, старик держал весло, и с него капало, от каждой капли по воде бежал круг...

Дорога вышла к берегу реки. В тихой предвечерней воде по колено стояла лошадь, запряженная в водовозную бочку. Рядом расхаживал почернелый сухопарый возница в подвернутых штанах. Он черпал ведром воду и поливал лошади раздутые, дышащие бока. Генерал Сиверс с какой-то грустью и напряженным вниманием глядел на все это. Ощущение значительности происходящего еще усилилось необычайно глубоким, обширным и долгим ударом, который пришел издалека и огромным вздохом потряс окрестность.

И вдруг он увидел в воде двух совсем маленьких беленьких мальчиков года по три, по четыре, не больше. Мальчики хлопотали то по пояс, то по плечи, то по самую шею в воде, присаживались на корточки, подныривали, шлепали ладошками, что-то кричали. Почему-то они купались одетые. Под солнцем мокро и ярко сверкала красная с синим, пестрая кофточка одного. Другой был одет скромнее - в голубой маечке. За плечами у первого висело ружье. Так и купался с ружьем.

Генерал Сиверс обратился к вознице:

– Послушайте, это ваши дети?

– Наши, наши, - с удовольствием ответил возница. Он выпрямился, рукавом обтер коричневое лицо. С усов у него капало.

– А зачем же они купаются вот так, в одежде? Да еще с ружьем?

– Айв самом деле, зачем?

– Так это я вас спрашиваю.

– А я вас.

"Хорошо все-таки без формы, - подумал Сиверс, - разве он так бы со мной разговаривал, будь я в форме?"

– Послушайте, - сказал он, - это все-таки не дело - таких маленьких ребят пускать одних в воду. Хорошо здесь, у берега, мелко. Зайдут дальше утонут.

– И очень просто - утонут, - радостно согласился возница, глядя на детей из-под широкой черной ладони.
– Три шага - и по шейки, а там с ручками, ей-богу. Только пузыри буль-буль - и все.

– Тьфу, черт, - рассердился Сиверс, - что же вы за ними не смотрите?

– А чего смотреть? Не моя забота. Чужая-то спина не чешется.

– Так вы же мне только что сказали, что это ваши дети?

– А то не наши? Самые наши дети...

Тут только Сиверс заметил, что возница пьян, и порядочно. Придется самому заняться детьми.

– А ну-ка, орлы, - крикнул он, - вылезайте на берег, живо!

Две белобрысые головенки - чуть повыше и чуть пониже - повернулись к нему. У той, что пониже, были ярко-голубые глаза и брильянтовая капля на кончике носа.

– Не, не пойдем, - сказал маленький.
– Мы тута играем.

– Во неслухи, - сказал возница, забираясь на облучок.
– Я уж звал нейдут. Таким одна дорога - тюрьма.

– Сейчас же на берег, кому говорю!
– крикнул Сиверс.

Головы снова повернулись, как винтики.