С тем и ушли, как пропали. А Илья отправился в поле корчевать дубья-колодья. Всё повырубил, повыкорчевал и в глубокую реку пустил. Вот уж удивлялись отец с матерью:

– Что это за чудо такое?

Стали они Илью расспрашивать, как он выздоровел. Сын им всё и поведал. Купил себе Илья жеребёночка самого немудрого – бурого, косматого. Кормил его пшеном белояровым, поил свежей ключевой водой и всё делал, как повелели старцы-калики. А как вырос жеребёночек в коня могучего, накинул на него уздечку Илья Муромец, оседлал и попрощался с отцом-матерью.

Поскакал его конь. Бежит, как сокол летит, реки и озера в один прыжок перемахивает, хвостом поля подметает.

Ездил Илья Муромец по городам и весям, а весть о нём впереди бежала. Много подвигов он совершил во славу земли Русской и силы своей богатырской.

Подъехал к городу Чернигову и спрашивает:

– А укажите мне, добрые жители черниговские, дорожку прямоезжую.

Те ему в ответ:

– Прямоезжая дорожка деревьями завалена, заросла она, замуравела густой травой. Давно уже пеший по ней не хаживал, на добром коне никто не езживал. Там у грязи чёрной, у березы кривой, у самой речки Смородинки свил себе гнёздо на двенадцати дубах Соловей-разбойник. Свищет он по-змеиному, рычит по-звериному. От крика его трава-мурава завивается, цветы лазоревые осыпаются, тёмные леса к земле преклоняются, а люди замертво валятся.

Но есть дорога окольная. Прямоезжей – пятьсот вёрст, а окольной – тысяча.

Усмехнулся Илья Муромец и отправился дорогой прямоезжей. Добрый конь его горы перескакивает, с холма на холм перелётывает, мелкие речки и озёра одним махом берёт. Скачет выше дерева стоячего, чуть пониже облака ходячего. Под копытами его колодцы открываются, водой наливаются. Подъехал он к речке Смородинке, а Соловей-разбойник как засвищет, как зашипит по-змеиному, заревёт по-звериному! Добрый конь Ильи Муромца стал спотыкаться да пятиться.

Прикрикнул на него богатырь Илья Муромец:

– Что о корни спотыкаешься, о валежины запинаешься? Не слыхал разве посвисту змеиного, покрику звериного?

Поднял богатырь свой тугой лук, натянул шёлковую тетиву, наложил калёную стрелу и пустил её в Соловья-разбойника. Полетела стрела быстрее птицы поднебесной и попала Соловью-разбойнику в правый глаз, а вылетела в левое ухо. Рухнул с дуба, будто соломенный сноп, Соловей-разбойник.

Илья-богатырь взял его за космы жёлтые, привязал к левому стремени булатному. Левой рукой коня ведёт, правой дубы рвёт, мосты через реки мостит и приговаривает:

– Сидел ты, птица-разбойник, на гнёздышке, на двенадцати дубах, сидел ровно тридцать лет да не встречал, не видел ещё такого молодца.

Соловей искоса на Илью поглядывает, помалкивает и думает себе: «Попал я в крепкие руки, теперь не вывернуться, не уйти мне».

Подъехал Илья Муромец к усадьбе Соловья-разбойника. А у того двор на семь вёрст раскинулся, дом стоит на семи столбах. Вокруг булатный тын. Посреди гостевой двор и три златоверхих терема, крыльцо в крыльцо, конёк в конёк*. Насажены сады зелёные, цветут цветы лазоревые.

Из окошек, резными ставенками и узорчатыми косяками украшенных, выглядывают три дочери Соловья-разбойника.

Старшая кричит:

– Едет наш батюшка чистым полем да везёт мужичище-деревенщину!

Поглядела другая дочь:

– Едет наш батюшка на добром коне, а к правому стремени мужичище-деревенщина приторочен!

А третья, самая младшая, разглядела:

– Едет мужичище-деревенщина на добром коне. У булатного стремени наш батюшка прикованный!

Выскочила она на широкий двор, схватила подпорку подворотную чугунную в девяносто пудов, размахнулась, хотела ударить, да Илья Муромец увернулся увёрткой богатырской и так пнул её, что улетела дочь Соловья-разбойника под тын булатный.

Там и затихла.

Выскочили на порог её сестры, стали сулить Илье за отца казну несчётную. Обещали ему дойных коров, золотых бычков, чистого серебра и мелкого скатного жемчуга столько, сколько может он увезти на добром коне, унести на плечах богатырских. Но не отдал он им злого их батюшку Соловья-разбойника.

– Хватит ему, – говорит, – на дубу сидеть да посвистывать, да порыкивать, добрым людям загораживать дорогу прямоезжую.

Родом Добрыня Никитич был из славного города Рязани. Смолоду он пел-играл на гуслях яровчатых* и стрелу в цель посылал без промаха, хоть была бы та цель сокрыта чёрной тучей. Как взрастила его матушка до полного возраста, наставляла она сына своего:

– Не езди на гору Сорочинскую, не топчи там малых змеёнышей. А тем паче не купайся в Пучай-реке. Та река свирепая, сердитая, змеем обжитая. Из первой струйки огонь сечёт, из другой искры сыплются, из третьей дым столбом валит.