Шрифт:
...Так же вот Циля, когда училась ходить, брала корзиночку, и ей было не так страшно...
Циля! Где она, Циля?
Циля - у немцев. Рора и Циля - у немцев. А он - здесь. Какое безумие!
Идти было далеко. Километров пять или больше. Кто ж их мерил, наши городские километры? Раньше не мерили - были трамваи, автобусы. Теперь нет трамваев, нет автобусов - снова никто не мерит.
Все равно, идти надо. А чтобы не таким долгим казался путь, можно думать. Вспоминать.
Он уже четвертый раз ходил отсюда за письмами и по опыту знал, что, если думать, голод не так чувствуется и путь кажется короче. Только нельзя позволять себе думать стихийно. Думать надо по плану. Каждый раз он намечал себе, о чем думать. Разумеется, не всегда выполнял, но в общих чертах - да. На сегодня у него заранее было намечено: думать о детстве, самом раннем; думать об институте; думать о Юре Нестерове.
Но вот - сегодняшний сон вмешался в эти планы. Волей-неволей придется думать об отце.
Отец. Папа. Когда-то он его ненавидел. Ненавидел - из верности. Будь она проклята, однобокая верность!
Надо было быть шире, не замыкаться в своей верности. Теперь уже не исправишь... Недаром он видел, как отец ел свое сердце...
Он ведь и умер от сердца. Если верить официальному свидетельству о смерти, причина - спазм коронарных сосудов. Может быть, и не так. Ведь и здесь, в Ленинграде, нельзя верить свидетельствам о смерти. Пишут: "сердечная слабость", "пневмония", "стенокардия", а на самом деле - голод.
Впрочем, отец не голодал. Его арестовали в тридцать седьмом году...
Ночью позвонила Валентина Михайловна.
– Костя, ради бога, приходите скорей. Вы можете?
– Разумеется, сейчас приду.
Он уже все понял. Отец был крупный партийный работник. Член партии с одиннадцатого года. А на таких был форменный мор.
Собственно, все началось еще раньше, в 35-м году, когда стране пришлось ощетиниться в ответ на убийство Кирова...
Про убийство Кирова он узнал в институте, на лекции. Кто-то вошел, шепнул два-три слова профессору, и тот, ужаснувшись, роняя мел, замолчал. Вошедший поднялся на кафедру:
– Товарищи! Свершилось неслыханное злодеяние! Сегодня, первого декабря, в шестнадцать часов от злодейской пули предателя пал любимый вождь ленинградского пролетариата Сергей Миронович Киров!
Какой поднялся крик в аудитории! Сразу заревел никем не подготовленный митинг. Студенты, один за другим, взбегали на кафедру, поднимали кулаки, кричали, грозили:
– Товарищи, что же это такое? Революцию ударили в самое сердце!
– Месть подлым убийцам!
– Нет пощады врагам народа!
А потом - демонстрации. И он вместе с другими, с траурной повязкой на рукаве, глотая слезы, шел в рядах и кипел, и ненавидел, и клялся. Ветер раздувал траурные флаги. Черный креп - на заводах, улицах, трамваях, фонарных столбах... А газеты кричали, вопили:
– На предательский удар из-за угла революционный пролетариат отвечает всеми видами репрессий! Если бы его спросили, и он бы ответил тогда:
– Да, репрессии. Ничего не поделаешь. Так надо.
Пятого декабря - да, именно пятого декабря!
– пришел Юра.
– Газеты читал?
– спросил он.
– Нет еще.
– Прочти, балда.
И Костя прочел постановление ЦИК СССР о внесении изменений в существующие процессуальные кодексы. По делам о террористических организациях и террористических актах теперь полагалось:
– следствие заканчивать в срок не более 10 дней;
– дела слушать без участия сторон;
– кассационного обжалования не допускать;
– приговор приводить в исполнение немедленно после его вынесения.
– Ловко закручено?
– спросил Юра.
– Ну что ж? Это неизбежно. Мы вынуждены были так поступить. В ответ...
– Эх ты, теленок, - презрительно сказал Юра.
– Я тебя не понимаю. В такие дни...
– Да. Дни тяжелые, страшные. Ты еще не понимаешь всего их значения. Не видишь сути.
– Ну, положим. А что видишь ты?
– Я вижу, что это - грандиознейшая провокация, которую знал мир. Немцы со своим поджогом рейхстага - сущие сопляки.
– Постой, - сказал Костя и весь похолодел.
– Не хочешь ли ты сказать... Ты, комсомолец?
– Пойди, доноси.
– Подлец ты! Сам доноси. Сукин ты сын. В такие дни, когда вся страна...
– Те-те-те, - сказал Юра.
– Избавь. Ушел и дверью хлопнул.
Нет, с Юрой они довольно скоро помирились. Он не мог сердиться на Юру, здесь было его слабое место. К тому же так хотелось быть счастливым! В те студенческие дни так легко было быть счастливым! Счастье просто перло отовсюду, зеленое, как молодая трава. Не думать ни о чем - просто зарастать счастьем.
А жизнь становилась страшнее - высылки, аресты, расстрелы. Расстрелять в быту называлось: шлепнуть.