Шрифт:
Утром, фыркая над умывальником, Аркадий угрожающе крикнул мне:
— Ты опять всю ночь жег в лампе керосин! Дождешься, что я буду тебя на ночь связывать,
Я гордо ответил:
— Да, жег. Но зато я стал на голову выше.
— Это почему же? Скажи-ите, пожалуйста!
— Потому, что раньше я только хотел крушения твоей фирме «Подтяжки и галстуки» и всему капиталистическому производству, а теперь я знаю, что это произойдет с необходимостью естественно-исторического процесса.
Аркадий повернулся с намыленным лицом и подозрительно оглядел меня: уж не спятил ли его сосед по койке?
Продолжая хорохориться, я сказал:
— Не беспокойся, жалкая подтяжка капитализма, я здоров и ясно вижу, что стоит за галстуками, пушками и всем, что продается, а ты, слепой крот, не видишь дальше своего носа.
ЗАГАДОЧНЫЕ СТРАНИЦЫ
В воскресенье утром к нам заявился Воскресенский.
— Аркадия нет?
— Нет.
— Жалко: хотел у него перехватить трешницу.
Он сел, потер покрасневшие на холоде руки, прокашлялся.
— Как живешь? — спросил Роман.
— Плохо. Прибаливаю. Впрочем, сам виноват: уж очень я недопивал в последнее время.
Позавтракав с нами, он сказал:
— Какого черта сидеть дома! Пошли гулять. Может, Аркадия встретим.
— Пошли, — согласился Роман.
На улице ветер свистел в голых ветках. Навстречу нам шла группа солдат с сестрой милосердия впереди. У одних руки были на повязках, другие ковыляли на костылях. Запахивая шинель, Воскресенский спросил Романа:
— Как думаешь, долго война продлится?
— А что?
— Как — что? Водку-то на время войны запретили, а на самогон никакой стипендии не хватит. — Он помолчал и вздохнул: —Тяжко мне на этих страдальцев смотреть, тяжко. За что людей калечат?
— Война только началась, — сказал Роман, — но и по началу видно, что длиться она будет долго, до полного истощения материальных и людских ресурсов с той и другой стороны, если…
— Что — если?
— Если не прервет ее революция. А это наиболее вероятный исход. — Роман всмотрелся в идущих нам навстречу и, потемнев вдруг в лице, сказал:
— Перейдемте на ту сторону: мне вон в тот магазин надо.
Мы двинулись поперек улицы. Я не выдержал, оглянулся — и узнал в сестре милосердия Таню Люлюкову.
Когда мы вышли из магазина, в котором, кстати сказать, Роман купил только коробку спичек, к нам подбежал солдат с забинтованной рукой на повязке и протянул Роману что-то вроде свернутой в несколько раз газеты.
— Вот вам сестричка приказала передать.
Роман посмотрел на газету с недоумением, однако взял и, не развертывая, спрятал в карман.
— Ну как, — спросил он, — поправляетесь?
— Так точно, господин студент, поправляемся. — Солдат хитровато подмигнул. — Из куля в рогожу. Однако же, есть и такие, которых скоро на фронт отправят. Еще, значит, воевать.
— За что воевать?
— За что воевать? — Солдат опять подмигнул. — Известно за что: за веру, царя и отечество.
— А которые «из куля в рогожу» — с теми как? — спросил Воскресенский.
— Тем чистую — и на все четыре стороны.
— Без ног-то?
— А зачем ноги? Была бы рука, чтобы протягивать прохожим. — Солдат повел по сторонам зелеными, с хитринкой глазами. — Одначе я пойду, а то с вами тут… договоришься.
— Ты из какого лазарета? — спросил Роман.
— А вам зачем? — насторожился солдат.
— Да вот хотел узнать, не лежит ли у вас Стамескин? Он в голову ранен.
— Стамескин? — сразу оживился солдат. — Куприян? А как же, лежит. Ого, Куприяна все знают! Он такие загадки загадывает нашему брату, что у иного аж глаза на лоб лезут.
— Например?
У солдата забегали подозрительно глаза,
— Например, на чем земля держится. Роман усмехнулся.
— Тут и думать нечего. На крестьянском труде.
— Во! В самую точку! — воскликнул солдат. Но тут же спохватился: — На трех китах держится, вот на чем.
Неожиданно из переулка показался офицер. Солдат вытянулся. Офицер, молоденький прыщеватый прапорщик, строго спросил:
— Ты почему здесь?
— Так что, ваше благородие, нас на прогулку выведи. Из лазарета мы, — отрапортовал солдат.