Я с удовольствием уплатил бы ему и полтинник, но в кармане у меня не было и копейки.

— Вот кликну сейчас городового, — продолжал орать «Ванько», — насидишься в участке.

Увы, городовой уже и сам к нам приближался.

— Кто монашку украл? — ощетинился он. — Кто?

— А вон энтот скубент, — показал на меня кнутовищем «Ванько». — Прикажите ему, господин унтер, чтоб он доплатил мне три гривенника.

— Что ты врешь! — гаркнул на него городовой.

— Чего же врать, когда я самолично с ним за монашкой ездил. Тридцать копеек — и все тут. Овес-то теперь знаешь почем?

Городовой усадил меня в сани, сам сел рядом и приказал:

— К исправнику!

Через десять минут я уже входил в кабинет уездного исправника. Почти совсем лысый, но с пышными усами, штабс-капитан («наверно, «Усатином Гебгардта» пользуется», — подумал я) оглядел меня веселым взглядом.

— Так вот кто выкрал из монастыря красавицу монашку! А мы трое суток обшариваем город. Наконец-то!

Чтоб не подвести Аркадия, я решил отпираться.

— Что вы, господин штабс-капитан! Я монашку не крал.

— Как — не крали! Но вот же говорит извозчик, что сам возил вас в монастырь за ней.

— Он, господин штабс-капитан, либо обознался, либо спьяну такое несет. Тут на нашу стипендию хоть бы самому прожить при нынешней дороговизне, а то еще монашку посадить себе на шею. — Я решил играть ва-банк. — Да чего проще, господин исправник: поедемте сейчас ко мне на квартиру, и вы сами убедитесь, что никакой монашки у меня нет и не было.

— Ну, это не доказательство, — мотнул он головой. — Какой же вор держит у себя украденную вещь. У меня другие соображения в вашу пользу: мать игуменья говорит, что украденная монашка была женщина высокая, крепкая, этакая русская красавица. Как же вы, извините, такой заморыш, могли справиться с нею? Ведь она одним кулаком пришибла бы вас. Или добровольно последовала за вами? Так тоже сомнительно. Женщины любят… гм… гм… мужчин… гм… крепких.

— Господин штабс-капитан, вы меня прямо восхищаете! — воскликнул я. — Не будь на вас военного мундира, я подумал бы, что передо мной сам Уильям Джемс.

Штабс-капитан настороженно глянул на меня:

— А кто он, этот ваш Уильям?

— Как, вы не знаете, кто такой Джемс Уильям? Это же величайший американский психолог. Вы спросите нашего институтского директора — он вам целую лекцию о Джемсе прочтет.

Штабс-капитан махнул рукой:

— У нас своих дел невпроворот. Вот что, напишите-ка на листке такие слова… — Он отодвинул ящик письменного стола, вытащил из него голубой конверт, а из конверта письмо на голубой бумаге. — Да, — продолжал он, — такие вот слова: «Пойми, дорогая Ариша, я жить без тебя не могу».

— Извольте, — с готовностью сказал я и написал на листе бумаги эти, несомненно Аркадиевы, слова.

Штабс-капитан сличил написанное с тем, что было на голубой бумаге, и решительно сказал:

— Вздор! Ничего общего! Жаль, игуменья поспешила уволить сторожа, этого главного свидетеля, и он как сквозь землю провалился. Но постовой городовой утверждает, что на воре была форменная фуражка с синим учительским околышем. Ну-ка, взгляните на это письмо… Его нашли в келье похищенной монашки, не знаком ли вам сей почерк?

Я долго всматривался в Аркадиевы витиеватые строчки и наконец сказал:

— Нет, господин штабс-капитан, не знаком. Правда, есть что-то общее с почерком нашего учителя Ферапонта Никифоровича Щетинина, но Ферапонт Никифорович — человек благомыслящий и едва ли способен на такой поступок.

— Э, батенька, все мы из одного теста слеплены, — подмигнул мне штабс-капитан. — Знаю я вашего Ферапонта Никифоровича и все его шашни. Кроме того, закон, как это вы говорите, психологический, что ли, действует безотказно: седина в бороду, а бес в ребро. — Он встал и щелкнул каблуком: — Вы свободны. А в канцелярии все-таки оставьте свой адресок.

— С удовольствием, — ответил я. — Заходите на огонек. Чайку попьем.

Весь день мы убеждали Аришу не возвращаться в монастырь, а ехать в деревню, к родителям. Аркадий, забыв все, что мне говорил о своей любви к девушке, теперь утверждал, что единственной целью его было вырвать живое существо из монастырского застенка и вернуть к жизни. Он даже вызвался проводить Аришу до ее деревни.

Мы сложились и дали Аркадию на дорожные расходы рубль и семь гривен.

Вечером, прощаясь, Ариша всплакнула и поцеловала Романа в обе щеки.