— Вина.

Я вздрогнула, но не шелохнулась. Хотела выполнить приказ, но тело не слушалось.

— Вина, я сказал. Или ты глухая?

Я кое-как совладала с паникой. Взяла бокал на ножке, поставила на маленький серебряный поднос, с трудом подняла узорный графин и кое-как налила. Графин в моих руках ходил ходуном. Я вернула его на место, едва не разбив в дребезги полку, взяла поднос обеими руками и пошла к кровати. Фиолетовое содержимое плескалось, как штормовая волна. Наконец, я достигла ложа, протянула поднос и согнулась в поклоне, как и положено. Мателлин принял бокал, поднес к губам. Я попятилась, но он вскинул голову:

— Стоять!

Я замерла, не решаясь разогнуться, чтобы он не счел это непочтительностью.

— Выпрямись.

Я подчинилась. Сжимала обеими руками поднос, чтобы они меньше дрожали, и не знала, куда деть глаза.

— Можешь смотреть на меня.

Теперь выбора не было. Я встретилась с холодным голубым взглядом. Необыкновенно чистый цвет, казавшийся еще ярче и морознее на фоне черных, как космос, волос. Удивительное лицо с прямым, несколько длинноватым носом, придающим сходство с опасной хищной птицей. И если его сын был лишь красивым холеным мальчишкой, то сейчас я видела перед собой мужчину, от которого можно было бы потерять разум.

Если бы он был человеком.

Не рабовладельцем. Не чудовищем. Не высокородной мразью.

Сейчас я лишь пыталась разглядеть, что скрывается за красивыми холодными глазами. Прочесть свой приговор.

— Как тебя зовут?

Слова едва сорвались с губ:

— Лелия, господин.

— Мой господин, — губы чуть заметно дрогнули. Его раздосадовало, что пришлось поправлять.

— Лелия, мой господин.

Он молча курил, разглядывая меня. Утопал в сизом дыму. Мелкая, незначительная поправка, но как она меняла смысл этих слов. «Мой господин». Он будто ставил на мне клеймо, раз и навсегда обозначая, чья именно я вещь. Его вещь.

— Тебя сегодня купил мой сын. Так?

Я кивнула:

— Да, мой господин.

— Чем же ты так хороша?

Этот вопрос окончательно выбивал твердь из-под ног. Что я должна сказать? Чем я хороша? Просто тем, что к своему несчастью понравилась его ублюдку.

Я опустила голову:

— Не знаю, мой господин.

Мателлин вновь хлебнул вина:

— Я не разглядел тебя в галерее. Раздевайся.

Меня будто облили кипятком. Губы дрожали. Я судорожно сжимала пальцами поднос, не в силах их разжать.

— Положи поднос на кровать и раздевайся.

Я не могла ослушаться без последствий. Не чувствуя рук, положила поднос на покрывало, отошла на несколько шагов и взялась за концы зеленого пояса. Дергала узел, который нервно затянула со всей силы в медблоке, но он не поддавался.

— Быстрее.

Я обливалась потом и едва не рыдала. Пальцы не слушались.

Мателлин подался вперед, взял из вазы с фруктами маленький нож, подошел в два широких шага и разрезал пояс. Полотно упало к ногам.

Он вернулся на кровать, на черные подушки, и выжидающе смотрел. Я спустила с плеч широкие лямки, с ужасом ощущая, как ткань скользит по коже. Тело обдало холодом, соски тут же затвердели. До легкой боли.

Мателлин отставил бокал и смотрел так пристально, что хотелось провалиться.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один, мой господин.

— Огден клянется, что ты нетронутая девственница.

Я сглотнула: теперь врать бессмысленно.

— Да, мой господин.

— Распусти волосы.

Я вскинула руки, и только потом поняла, как выгодно в таком положении смотрится моя грудь. Торговцы часто велят поднять руки за голову, чтобы преподнести товар с лучшего ракурса. Я распустила пучок, тряхнула головой, чтобы локоны рассыпались по спине и плечам золотистыми волнами.

Мателлин поднялся, и сердце заколотилось так, что, казалось, он услышит. Он ходил вокруг меня кругами, так же, как управляющий совсем недавно. Подцепил прядь волос, пропуская между пальцами. Поднес к носу и втянул запах.

— Какой ты расы?

Я едва сдерживала слезы:

— Асенка, мой господин.

Он усмехнулся:

— По документам. Документы часто врут. На то они и документы.

— Это все, что я знаю, мой господин.

— Твоя мать была рабыней?

— Да, мой господин.

— Кто твой отец?

— Я не знаю, мой господин.

— Это волосы чистокровной имперки. Слишком мягкие. Слишком тонкие для асенки. Впрочем, как и для любого другого, — он медленно наматывал прядь на палец. Тянул до легкой боли и снова ослаблял. — Или почти чистокровной. Белая кожа. Почти полное отсутствие растительности на теле. Ты имперка. И едва ли ошибусь, предположив, что в тебе течет капля крови высокородных. Вероятно, по женской линии. Кто-то не захотел узаконивать дочь. От асенки в тебе только название.