— Просто ешь. Или мне придется звать охрану. Накормят насильно.

Я опустила голову. Поставила поднос на колени, взялась было за ложку, но тут же положила:

— Могу я поесть в одиночестве?

Многосмеска покачала головой:

— Я должна убедиться, что ты поела.

Боятся, что выброшу содержимое тарелок в унитаз?

Я взяла стеклянный стакан с прозрачной жидкостью, поднесла к носу. Кажется, вода. Но я, все же, спросила:

— Что это?

Дылда выкатила глаза:

— Вода, как видишь.

Я с подозрением посмотрела на стакан. В голове билось только одно: седонин не имеет ни вкуса, ни запаха. Я вновь подняла взгляд:

— А если я не стану это пить?

Долговязая пожала плечами:

— Как хочешь. Но съешь все до крошки.

Я посмотрела в контейнер: овощное пюре, мясная подливка, аромат которой предательски щекотал ноздри. Несколько обжаренных розовых капангов. И булочка из белой муки. Сладкая, судя по виду. Я вдруг осознала всю свою глупость. Если они намеревались напичкать меня седонином — они это сделают, невзирая на всю мою осторожность.

Есть и впрямь хотелось. Я поддела ложкой немного пюре, положила в рот и замерла, будто собиралась глотать смертельный яд. Все же проглотила, не чувствуя вкуса. Следом съела все остальное, включая булку. Но воду пить не стала.

Лигурка забрала поднос, вышла, но тут же вернулась с корзиной купальных принадлежностей. Я больше не возражала. Безропотно позволила себя намыливать, вымыть волосы. Долго стояла в автоматической сушке за завесой жидкого стекла, слушая шум, с которым моторы нагнетали теплый воздух.

Когда я вышла из душа, в комнате уже копошились еще две рабыни. Одна раскладывала на кровати щетки для волос и щипцы для завивки. Другая — разбирала чемоданчик с косметикой. Меня усадили на табурет посреди комнаты и долго чесали, красили. Долговязая принимала работу, сосредоточенно кивая.

Я молчала. Ни о чем не спрашивала, ничего не говорила. Мне нечего было им сказать. То, что я могла сказать, никого не интересовало. В голове билась лишь одна единственная надежда на то, что Гаар удастся найти управляющего, и он положит конец этому кошмару. Если захочет помочь. Если имеет на это право. Я каждое мгновение ждала, что откроется дверь. Но она не открывалась.

Меня подняли. Та, что красила меня, взяла кисточку, окунула в алый и принялась старательно обводить и закрашивать мои соски. Я отшатнулась, но она лишь приблизилась и совершенно невозмутимо продолжила.

Я была близка к панике. Грудь ходила ходуном, конечности заледенели. Мне не спастись. Мой вид не позволял усомниться, в каком качестве меня представят. В качестве шлюхи — не прислуги. В груди разливалась стужа. Как же я жалела, что вчера Квинт Мателлин выгнал меня. Пусть бы все случилось с ним. Только с ним. А теперь…

В довершение кошмара на мои бедра лег плоский пояс из колец аргедина — моя единственная одежда.

Рабыни закончили работу, долговязая вновь придирчиво оглядела меня и кивнула.

Не помню, как мы шли по коридорам. Я опустила голову так низко, как могла, занавесилась волосами. Но путь оказался слишком коротким. Мы остановились, меня просто втолкнули в дверь, и я почувствовала, как на шее защелкнулся ошейник.

В приемной у двери стояли два раба. Голые, как и я, с выкрашенными алым сосками. Из покоев доносилась тягучая музыка, крики, смех. Один из рабов взялся за цепь ошейника, вынуждая меня идти. Я не чувствовала собственного тела. Страх пробирал так, что я готова была обмочиться. Мы вошли в просторные полутемные покои, и раб склонился в поклоне.

Я должна была сделать то же самое, но остолбенела, не в силах пошевелиться. Хотела умереть на месте.

Прямо посреди зала на невысоком подиуме на четвереньках стояла стриженая полукровка, из домашних, в которую раб-вальдорец, стоящий на полу, с остервенением вгонял огромный, как дубина, член. Рабыня истошно вскрикивала от каждого толчка, отвисшая острая, как конусы, грудь, нещадно раскачивалась. Огромные руки вальдорца с проступившими венами впились в ее бедра мертвой хваткой. Наверняка до синяков. Оба были покрыты испариной, в воздухе разливался ни с чем не сравнимый запах похоти, и разносились громкие влажные шлепки.

— Дерни ее за волосы, она совсем перестала орать.

Я не видела, кто это сказал. Не хотела видеть. Лишь наблюдала, не в силах оторваться, как вальдорец, не прекращая методичных движений, вытянул руку, схватил несчастную за прядь на затылке и рванул так, что в самый потолок сорвался пронзительный визг. Рабыня привстала, вцепилась пальцами в его руку и выла, закатывая глаза и подскакивая от мощных толчков. Вой методично прерывался, будто ее били под дых.

Ведший меня раб, видимо, получив какой-то знак, дернул цепь и потащил вглубь.