Я должен победить всех этих именитых игроков, во что бы то ни стало. Хотя, если быть откровенным, уже одно то обстоятельство, что я за полгода смог взобраться так высоко, автоматически выводило меня в самую высшую когорту советских шахматистов. Даже если я покажу худшие результаты, в следующем году попасть на чемпионат мне будет гораздо легче.

Хотя, в любом случае я не хотел прерывать свою победную серию, которая неуклонно длилась у меня до сих пор. Выиграть чемпионат сейчас было бы фантастическим достижением, поэтому я и осознал, видимо, подсознательно всю степень свалившейся на меня ответственности.

Сон получился какой-то действительно чудной. Мне приснилось, что я играю с Бондаревым, как и в реальности, черными. На его пешка е4 я ответил пешка с5, а потом игра вдруг пошла совсем непонятно. Бондарев ходил нестандартно, во сне я никак не мог проникнуть в его замыслы и все время обливался холодным потом. Почему-то мне казалось, что надо спасти пешку в центре и каждый раз я боялся, что Бондарев ее заберет.

Но почти до самого конца игры пешка осталась целой и невредимой. И только в самом конце Бондарев вдруг совершил конем какой-то совершенно невероятный кульбит и взял мою пешку через всю доску. Это был невозможный ход, но тем не менее, во сне я понимал, что он поступил правильно и не нарушил правила.

Некоторое время я был опечален из-за пешки, а потом вдруг ясно увидел, что могу выиграть эту партию. И только я протянул руку, чтобы взять своего ферзя, как услышал стук в дверь и проснулся.

За окном царило утро, раннее солнце заливало лучами комнату. Стук в дверь повторился. Я осмотрелся в поисках шахматной доски и сначала даже подумал, что опоздал на шахматный матч с Бондаревым. Но нет, это же был просто сон, я еще даже не начинал с ним играть. На кровати у противоположной стены спал Рожкин

— Эй, Денис, ты что, еще не проснулся? — спросил Муромцев за дверью.

Я встал и открыл дверь. Тренер вошел вместе с шахматной доской подмышкой. При виде него я вспомнил сон и протер мокрые от пота волосы. Да, однако же, во сне я вполне мог победить своего именитого противника. Надеюсь, потом у меня получится совершить это в реальности.

После завтрака мы устроились в библиотеке гостиницы и продолжили подготовку к схватке с Бондаревым. Мой тренер отлично изучил стиль игры противника и дал мне советы.

В обед я плотно перекусил, потом отправился в номер и незаметно для себя уснул. Про будильник забыл и не стал его ставить. Если бы Муромцев снова не пришел за мной, я бы мог позорно проспать свою первую партию в этом турнире.

До Дворца культуры мы добрались пешком, хотя погода и резко испортилась, подул сильный холодный ветер и грозил пойти дождь. Зал, где проходил чемпионат, вмещал восемь сотен зрителей и он был набит битком. Интересно, как все эти люди проникли на мероприятие, ведь билеты, хоть и стоили копейки, но их было невозможно найти.

Многие также пришли по пригласительным, которые выдали участникам чемпионата. Я заметил в передних рядах женщин, некоторые из них явно очень хорошо разбирались в шахматах, а некоторые просто пришли наблюдать за чемпионатом страны, как за захватывающим театральным действием. Шахматисты для них были артистами, выступающими со сцены.

В составе судей сидели почтенные шахматисты старшего поколения — маститые и седовласые. Игры начинались ровно в шестнадцать часов по Москве. Длились два с половиной часа на сорок ходов, после чего их можно было откладывать. Но, как я понял из своего небольшого опыта, зрителям, далеким от шахмат, нравится смотреть на игр в цейтноте. Они специально собирались смотреть на это, на быстрое драматическое противостояние.

Демонстраторы готовились действовать в случае цейтнота очень быстро. Их было по двое для каждой пары игроков. Один записывал ходы, а другой переставлял фигуры на таблице, чтобы демонстрировать партию зрителям. Но иногда ходы делались с такой сумасшедшей скоростью, что бедолаги не успевали и тогда зрители начинали на них шикать или недовольно ворчать. В таких случаях над ареной загоралась табличка: «Соблюдайте тишину!».

Кроме того, во время игры действовало старое, давно позабытое в двадцать первом веке правило, что нельзя соглашаться на ничью до тридцатого хода. Честно говоря, мне это правило не нравилось и казалось нелепым, но пока что я еще не достиг такого авторитета и веса, чтобы диктовать свои правила игры.

Я проспал всю процедуру открытия и теперь с любопытством оглядел зал. Судьи сидели за столами, покрытыми белоснежными скатертями, готовились записывать ходы и ставить пометки в протоколах. На возвышении в центре сцены уже стояли столы с расставленными шахматными фигурами.

Мне нравился уровень состязаний, в которых я теперь участвовал. Все проходило серьезно и очень качественно. А еще в первых рядах сидели журналисты. По краям возвышений стояли кинокамеры и от них исходил легкий треск.