Вроде бы и не больно никак, только стоять уже не так легко, как раньше. Внезапный отток сил, я пытаюсь сделать два-три шага, но падаю, не в силах удержать свое тело в этом пространстве.

Вроде бы и не страшно нисколько, но почему я не могу дышать… Почему я постоянно проваливаюсь в темноту… Почему золотые кленовые листья все темнее и темнее, а музыка из хриплого магнитофона становится все громче… Почему я так ненавижу красный цвет… Я ведь…

«Здравствуйте, это Первый Канал, в эфире экстренный выпуск. Главная новость этого часа: захват заложников в школе № 69 города Сперанска. Как нам стало известно, буквально несколько минут назад благодаря действиям сотрудников правоохранительных органов заложники были спасены, и сейчас им оказывается первая медицинская и психологическая помощь. В ходе спецоперации террорист, захвативший школу, был убит при оказании сопротивления, более подробно…»

Я умер. Меня больше нет в живых, и мне уже все равно, что дальше будет в этом мире с теми людьми, что знали меня когда-то. Обидно, конечно, я многого не успел за отмеренное мне время, но я не жалею, ведь сколько не живи, все равно всегда жизни будет мало. Как не стремись, но мы никогда не успеем стать людьми.

Сейчас я там, где очень холодно, но никогда нет зимы.

Вроде бы на часах уже семь часов утра, но свет фонаря ослепляет меня, играя лучами на кружке свежезаваренного кофе. На кухне моей квартиры весьма просторно, достаточно места для двоих, а то и для троих, но вместо этого я каждое утро повторяю один и тот же ритуал. Раньше мне было приятно лежать на огромной двуспальной кровати, досыпая последние минуты до того самого момента, как зазвонит будильник. Он и сейчас звонит. Просто раньше на кнопку выключения нажимала Она. А теперь…

Все, что у меня осталось – это лишь воспоминания. Я смотрю с окна своей просторной кухни вниз, прямо на огромную двухполюсную улицу, по которой уже едут ранние машины. Я пью кофе, затягиваюсь едким дымом сигареты и вспоминаю, как когда-то Мы, обнимая друг друга, смотрели вниз на маленьких, словно крошечных людей, которые топали сонной походкой к маршрутным остановкам. Казалось бы, совсем не так давно, а уже прошла целая вечность.

Перевожу взгляд то на улицу, то на отражение в зеркале и ничего, кроме огромных мешков под глазами, не замечаю. Я не высыпаюсь. Практически каждый день меня мучает одно и то же: аморфное состояние полусна. Я не могу заснуть потому, что не могу проснуться. Живой труп, скелетообразная марионетка – вот кто я. Даже щеки, которые так нравились Ей, куда-то впали, исчезли, растворились в серой массе моего тела.

Каждое утро я повторяю эти заученные наизусть рефлекторные движения, попутно добавляя новые, не менее скучные и обыденные. Кухня, ванная, кухня, туалет, кухня, детская, зал. А мне нравится. Какая-никакая, а стабильность, которой мне так не хватало, и к которой я всегда охотно стремился.

Одеваясь, в зеркале прихожей каждый день я замечаю комнату, в которую уже не заходил около полугода. Это детская. Пустая, абсолютно безжизненная детская. Помню, как мы часто спорили с Ней о цвете обоев и о рисунке на потолке, об игрушках, которые мы будем дарить. На фиолетовом потолке вырисовываются маленькие яркие фосфорные точки. Звездное небо, Её задумка. На полу лежит ковёр с безумно мягким ворсом, который щекочет пятки и на котором можно спать со всеми удобствами, а вдали, в углу комнаты стоит детская кроватка с перегородкой, в которой никто никогда не лежал. Это не ошибка врачей, нет, они все делали правильно, они пытались им помочь. Тут даже нет вины никого из водителей, просто… Так бывает. Машина не справилась с управлением и влетела в автобусную остановку, вид на которую выходит прямо на окна кухни.

Говорят, что особенно близкие люди чувствуют уход друг друга, но я… ничего не чувствовал. Я готовил ужин, я ждал Ее с работы, так как пришел на час раньше. Она говорила, что мелкому будет полезно посмотреть мамину работу. Она говорила, что он ничего не видит и не слышит, но все прекрасно чувствует. Она говорила, что будет со мной всегда. Почему я ничего не ощущал, я же ведь должен был?!

Я же не многого-то хотел от жизни. Работа, семья, свой угол, какая-никакая беззаботная старость и много-много детей. Я работал на совесть, старался честно жить, не нарушать ни заповедей, ни закон. Каждый раз, когда что-то происходило, хорошее или плохое, я делал выводы, я менял себя, и мир вокруг меня менялся. Но почему? Как это все получилось, и, самое главное, зачем? Кому свыше угодно делать власть имущих богатыми мультимиллиардерами, а меня заставлять ездить каждое воскресенье к двум холмикам с табличкой на юг нашего трижды проклятого города.

Серые полутона уличных фонарей перестали раздражать меня своим надменным светом в глаза. Мне уже дальше не обидно, а просто больно. Что-то подкатывает к горлу каждый раз, когда я брожу по этой квартире, живому музею, мемориалу памяти. Иногда боль уходит, стоит только плеснуть себе в стакан. Но потом возвращается, гораздо сильнее, чем была раньше. Непрекращающийся цикл.

Вот и сегодня голова трещит как церковный колокол во время набата. Вчера я был у своего знакомого, коллеги по работе. Сорок дней назад на тот свет ушёл его сын, как он говорил, замечательный во всех отношениях спортсмен, блестящий боксер, которому несправедливо занижали оценки в его школе. Умер глупо: убили из-за девушки. Ну, помните, дело громкое то было: парень и девушка убиты на пустыре своим одноклассником, который вскоре был задержан. Дело, кстати, веду я.

Я гляжу на часы, и на стрелках высвечивается и так немаленькое количество моих опозданий. Не хватало мне еще и сегодня по шапке получить, поэтому нужно хотя бы раз отбросить от себя эти сентиментальности, надеть что-нибудь потеплее, на улице прохладно, еще раз проверить, все ли я выключил, и закрыть за собой дверь, параллельно вспоминая место моей нынешней парковки.

Город… Мой Сперанск не всегда был таким унылым серым скопищем спальных районов, а люди в нём не всегда были помешаны только на деньгах. Допив кофе и поставив кружку в подстаканник, я уткнулся в лобовое стекло автомобиля. Перестаю узнавать свой город, в котором вырос, в котором всегда жил, в котором больше потерял, чем нашел. Дорога меня укачивала, а я все смотрел на различные вывески разнообразных торгово-развлекательных центров, и жгучий стыд охватывал меня. Тихий, мирный, полудеревенский, спокойный двухэтажный городок за каких-то жалких и паршивых десять лет превратился в дешевую потрепанную рекламную проститутку. Старые покосившиеся дома спрятались за мастодонтами стройки, по 20 этажей каждый, которые чуть менее чем полностью состояли из различных вывесок и спутниковых тарелок. А чего я удивляюсь то! Я же своими глазами видел, как все это происходило. Как величие старого города заменялось продажностью и непотребством, я же вот этими самыми зрачками наблюдал, внимательно наблюдал за всем этим, и ничего не сделал. Никто ничего не сделал.