Я почему-то хорошо помнил, что Демьян после второго курса наконец-то — все ждали, что это произойдет на год раньше, так как учёбу он не переносил органически — вылетел из института, сходил в армию и почти исчез из моей жизни, хотя и мелькал в ней урывками.

Наше с ним знакомство состоялось осенью 1983-го, когда я и поступил в тот самый заборостроительный и получил место в общежитии на краю Москвы. Мы с ним оба были первокурсниками, нас поселили вместе, выдав в качестве третьего жильца казаха Жасыма из какого-то Актюбинска; было непонятно, зачем казахам знания о строительстве заборов, но учился Жасым неплохо, да и по-русски говорил без акцента.

Вот только у меня шёл не 1983 год, а 2025-й, в котором наличие Демьянов не предполагалось. И уж тем более он не должен был нависать надо мной в момент пробуждения. Всё же с тех пор, когда такое было возможно, в моей жизни было три развода и десятка два переезда. Не говоря о том, что я точно знал — в начале девяностых Дёму зарезали то ли за дело, то ли по пьяной лавочке. В отличие от учёбы, к водке Демьян всегда относился положительно.

— Серый, ты чё орешь как ненормальный? — очень знакомым шепелявым голосом спросил этот покойник.

Спросил, судя по всему, меня. Да, в институте я был Серым — так меня прозвали буквально сходу, как и Дёму, только прозвище я получил не от имени, а от фамилии. Егор — очень простое имя, с котором особо не поизвращаешься.

— Кошмар приснился, — неопределенно ответил я и сделал вид, что проверяю трусы. — Вроде сухо, слава богу.

— Богу? Ты чё, в эти подался? — удивился Демьян.

— Дём, отвали, дай проснуться, — попросил я, втайне надеясь, что он свалит не только из поля зрения, но и вообще.

Всё же наличие рядом давно умершего человека немного напрягало.

— Какое проснуться, мы уже на пары опаздываем, а там Рыбка, она таких пистонов вставит, ещё и на сессии припомнит.

«Какая нафик рыбка?» — мелькнула в голове мысль, но я не успел её озвучить. В следующее мгновение я вспомнил это сам.

Слово «Рыбка» произносилась с большой буквы — это была женщина, которая имела фамилию Фишерман и преподавала у нас дифференциальные исчисления, жизненно необходимые каждому уважающему себя заборостроителю. Других подробностей этой личности память не сохранила — всё же в институте у нас было множество преподавателей, да и прошло с тех пор сорок лет. Кажется, она была относительно молодой — ей, наверное, и полтинника не исполнилось, когда она обучала наш курс, — и той ещё сукой — валила и отправляла на пересдачи недрогнувшей рукой буквально за малейшую ошибку, поскольку считала свой предмет очень важным. За опоздания к ней можно было заработать «черную метку», которая значительно понижала шансы сдать диффуры с первого раза. Я был уверен, что такой суровый подход к обучению был своеобразной местью за прозвище — Рыбка, скорее всего, была в курсе, как её называли студенты. Лично я получил у неё зачет со второго раза, а экзамен сдал на «четверку» — и считал, что мне жутко повезло.

Но уважаемая Рыбка в конце восьмидесятых уехала в Израиль и, наверное, как-то там устроилась, раз назад не вернулась. Да и лет ей сейчас было под девяносто — не тот возраст, чтобы курощать неразумных студентов разными непонятными штуками.

— Ты шутишь? Какая нафик Рыбка? — спросил я уже вслух.

— Не шутит, брат, — послышался ещё один узнаваемый голос. — Рыбка у нас сегодня.

Казах, кто ещё. Против своего прозвища Жасым особо и не возражал. Казах и Казах — кто же он, если не Казах. Как-то, уже курсе на пятом, Жасым признался, что при поступлении боялся, что кто-то сможет перевести его имя на русский — оно означало «чечевицу» и было чем-то вроде шутки то ли от родителей, то ли от более старшего поколения. Я тогда посочувствовал ему, но не спросил, в чем состоит эта шутка — и всегда жалел об том, что был ленивым и нелюбопытным. Но снова поговорить о личном нам так и не удалось — летом девяносто первого Жасым, так и не окончив аспирантуру, уехал в свой солнечный Казахстан по каким-то неопределенным обстоятельствам и в Москву не вернулся. Я же лишь надеялся, что он не заполучил там такую порцию национального суверенитета, которая была не совместима с жизнью. У граждан вновь созданных на обломках Союза стран вероятность такого исхода была очень велика.

— И ты тут, — вяло отреагировал я. — Смерти моей хотите? Сколько времени?

— Восемь, брат.

Рядом с мордой Демьяна появилось такое же круглое, но в целом благородно-восточное лицо Казаха.

— Орал ты знатно, — сообщил он. — Мы уж подумали, брат, что каюк тебе, надо скорую звать.

— Да, точно. Так перед смертью кричат, мне отец рассказывал, — поддакнул Дёма.

И соврал — он не мог без этого. Уличить Демьяна во лжи было сложно, врал он также естественно, как дышал, но если следовать нехитрому правилу — «не верь ничему», — то можно.

— Восемь? — переспросил я. — Ещё полчаса можно подремать.

На работу я всегда выходил в девять, а получаса на сборы — даже с учетом быстрого завтрака — мне хватало с запасом. Всё равно машина стояла под окнами.

Казах покачал головой.

— Сон, наверное, был очень плохой, брат? В девять пятнадцать у нас пары, а ехать сорок пять минут, если торопиться.

Мне очень не нравился этот разговор и не нравились мои собеседники, о которых я почти не вспоминал лет тридцать. Демьян и Жасым были слишком живыми и слишком молодыми на вид — как раз такими, какими я их помнил на первых курсах. Но они-то должны были видеть, что я уже старик? Пару месяцев назад я отпраздновал свой пятьдесят восьмой день рождения, и прожитые годы отчетливо выделялись на моем лице и на теле. Они не могли их не заметить. И не могли не понимать, что в моём возрасте о дифференциальном исчислении думать поздновато.

— Хорошо, хорошо, встаю.

Лица соседей пропали из поля зрения, я напрягся и сел. Получилось как-то непривычно легко — не чувствовалось ни ломоты в суставах, ни пивного брюха, ни давно нетренированной спины. Всё получилось в одно движение — и вот я с удивлением осматриваю окружающую меня обстановку.

Я ожидал увидеть либо свою квартиру — просторную двушку в одном из человейников Новой Москвы, которую сумел приобрести после третьего развода. Ну или больничную палату — если вспомнить, что прихватило меня на улице. Но я видел нашу комнату в общежитии, которую мы делили с Демьяном и Жасымом. И они сами никуда не делись — стояли и улыбались. Низкий и какой-то невдалый Дёма и широкий и мощный Казах, который один легко ворочал огромный деревянный шкаф, доставшийся нам от предыдущих поколений студентов. Помниться, он смог на своём горбу и без посторонней помощи протащить по лестничным маршам — лифт в общаге вечно не работал — холодильник «Юрюзань», купленный нами вскладчину по случаю ещё в сентябре.