У меня был план: не выходить замуж. Вместо этого я планировала стать великим деятелем искусства. Женщины почти никогда не становятся великими деятелями искусства, потому что тех заботит только искусство и никак не бытовые проблемы. Набоков даже зонтик сам не складывал. Вера облизывала для него марки.

Дерзкий план, сказал мой друг-философ. А я сдала в печать первую книгу, когда мне исполнилось двадцать девять лет. Если мой ум меня не обманывает…

В тот день я пошла на вечеринку и напилась вдрызг.

Страдают ли звери от одиночества?

Другие звери, я имею в виду.

Вскоре после этого ко мне зашел бывший парень. Похоже, он приехал из Сан-Франциско, просто чтобы выпить со мной кофе. По пути в кофейню извинился, что никогда не любил меня по-настоящему. Надеялся загладить вину. «Погоди, – сказала я, – ты все еще ходишь на собрания „Анонимных наркоманов?“»

Тем вечером по телевизору я увидела татуировку точно про меня. Люби меня, если еще не познал страдания. Пожалела, что не догадалась сделать себе такую. Какой-то русский уголовник меня опередил.

Я, конечно, сразу вспомнила парнишку из Нового Орлеана, пьяницу, которого любила без памяти. Каждый вечер в матросском баре я сдирала этикетки с его бутылок и пыталась уговорить его пойти домой. Но он не шел. Уходил, лишь когда за окном светало.

Он был очень хорош собой, и я любила смотреть, как он спит. Если бы меня попросили охарактеризовать наши отношения метафорой, я бы выбрала такую: он заставил меня подпевать всем самым ужасным песням на радио. И когда любил меня, и когда перестал.

В последние недели мы ездили в машине молча, пытаясь сбежать от жары. Мы были каждый сам по себе в городе, ставшем для нас фантазией. Я боялась говорить, боялась даже коснуться его руки. Помнишь этот знак, это дерево, эту старую улицу? Помнишь, что мы чувствовали? Сначала на календаре оставалось двадцать дней, потом пятнадцать, десять, и наконец настал день, когда я сложила вещи в машину и уехала. Я проехала два штата, плакала, жара давила на сердце, как кулак. Но потом я обо всем забыла. И теперь ничего не помнила.

Один человек путешествует по миру в поисках таких уголков, где можно застыть неподвижно и не слышать звуков, производимых людьми. В городах, считает он, невозможно ощутить спокойствие, потому что там редко слышно пение птиц. В ходе эволюции человеческое ухо стало системой раннего оповещения. Там, где птицы не поют, человек перманентно пребывает в состоянии повышенной тревоги. Жить в городе – значит постоянно вздрагивать от возможной угрозы.

Буддисты различают сто двадцать одно состояние сознания. Лишь три из них связаны со страданием и несчастьем. Но большинство людей мечутся между этими тремя.

Старуха в парке говорит: сойки по пятницам летят на сходку к дьяволу.

«Уезжай из этого проклятого города, – говорит сестра. – Воздухом подыши». Четыре года назад они с мужем переехали в Пенсильванию в старый полуразвалившийся дом на реке Делавэр. Прошлой весной сестра с детьми приезжали в гости. Мы ходили в парк, в зоопарк, в планетарий. И все равно они были недовольны. Почему тут все так орут?

В квартире моего друга-философа было очень спокойно. Окна выходили на реку, там всегда было светло. По воскресеньям мы ели блинчики и яичницу. Он перебивался случайными заработками и работал ночным диджеем на радио. «Я работаю с одним парнем – вот бы вам познакомиться. Он делает звуковые пейзажи города». Я взглянула на голубей за его окном. «Что это значит?» – спросила я.

Он дал мне диск, чтобы я послушала дома. На обложке был изображен старый желтый телефонный справочник, промокший под дождем. Я поставила диск и закрыла глаза. «И кто такое придумал?» – подумалось мне.

Я подарила тебе свою любимую вещицу из Чайнатауна, спьяну вложила тебе в ладонь. Мы сидели у меня на кухне в ту первую ночь. «Прекрасная марлевая маска», – гласила надпись на упаковке.

Наутро я пошла к своему другу-философу. «О нет, что же ты наделал?» – сказала я. Он приготовил мне завтрак и рассказал о своем свидании. «Где ты видишь себя через пять лет? – спросила его девушка. – А через десять? А через пятнадцать?» К концу свидания, когда он проводил ее до дома, она уже допытывалась, что будет через тридцать лет. «Как утка пошла на свидание с медведем», – сказала я. Философ задумался. «Скорее, утка с бокалом мартини», – ответил он.

Ты мне позвонил. Потом я тебе. Заходи. И ты заходи.

Я узнала, что ты не боишься любой погоды. Ты мог гулять по городу и в дождь, и снег, и в слякоть, и все записывать. Я купила теплую куртку со множеством полезных карманов. Ты грел в них руки.

Ночью я слушала тебя по радио. Однажды ты поставил в эфире звук сталкивающихся атомов. В другой раз – листьев, шелестящих на ветру. Ты называл их звуками со своих полевых вылазок. Я замерзала в квартире и слушала твою программу в кровати, натянув одеяло до подбородка. В шапке, перчатках и толстых мужских шерстяных носках. Однажды ты поставил трек, записанный специально для меня. Фургон с мороженым, крики чаек на Кони-Айленде, скрип крутящегося колеса обозрения.