Я удивленно посмотрел на нее.

– Что это значит? Кому до всего этого есть дело?

– Например, Завале. Ты видел, как горели его глаза? Обед и ванна с самураями. Он чувствовал себя на седьмом небе. Он желал этого все два года. Мавро и Перфекто тоже. Поэтому они сейчас в бане. Дьявол, даже я этого хотела.

– Не понимаю. Чего ты хотела? Абрайра вздохнула и опустила глаза.

– Хотела… уважения. Чтобы кто-то уважал меня. Хотела чувства принадлежности. Ты знаешь, на корабле самураи все время избегали нас. Они были высокомерны. И даже когда Кое-кто из нас получил ранг самурая, японцы все равно не позволяли приблизиться к себе; это часть их культуры, ты понимаешь. Чтобы сработала их социально – инженерная программа, они должны быть изолированы от любого общества, которое может их заразить ненужными идеями. Таков первый закон социальной инженерии. Я удивлена, что они сегодня впустили нас в свои дома. Это говорит об их отчаянии, они рискуют всем, надеясь, что мы им поможем.

– Так ты думаешь, некоторые из нас присоединятся к ним только потому, что хотят уважения? – спросил я. – Я боялся, ты скажешь что-нибудь похуже. Скажешь, что некоторые из нас уподобляются им.

– Разложение культуры действует в обоих направлениях, – ответила Абрайра, – и твои слова имеют смысл. Самураи долго учили нас «жить как мертвые». Это мистическая фраза, и эту философию они применяют не только к сражениям. Она не просто означает готовность отдать жизнь за какую-то цель, она означает, что нужно быть мертвым по отношению к собственной воле и желаниям. Обитатели «Мотоки» научились жить как овцы, действовать не задумываясь, просто потому, что такова воля их предводителей. Анжело, я видела, как в наших товарищах растет такая же пассивность. Возможно, ты прав. Некоторые из наших людей будут сражаться просто потому, что им все равно, что с ними станет.

Мы возвращались в лагерь мимо дома с безукоризненным газоном, украшенным большими странной формы камнями.

Навстречу шли три человека, все латиноамериканцы, в белых кимоно, они смеялись какой-то шутке. Я отступил, давая им возможность пройти, и неожиданно узнал в них мятежников, выпущенных из амбара. Ближайший ко мне – Даниель Coca, один из тех, что насиловал Абрайру.

Узнавание Даниеля и его смерть произошли почти одновременно. Тело мое само знало, где найти рукоять мачете, хотя мозг еще не знал. Я выхватил мачете из ножен и ударил его по шее и через грудную клетку. Качество стали таково, что она легко перерубила позвоночник. Даниель был человек, инфракрасного зрения у него не было. Я думаю, в сумерках он не узнал меня и так и не понял, что произошло.

Я схватил человека, с которым он разговаривал, низкорослого, с широкими ноздрями индейца, и прижал мачете к его горлу.

– Где Люсио? – закричал я.

Индеец тоже так часто умирал в симуляторе, что не испугался моего ножа. Холодно посмотрел на меня.

– Сержант Даниеля? Я его с полчаса не видел, с самого обеда. Он собирался идти с остальными в баню.

Абрайра достала свой мачете и стояла рядом со мной.

В городе много общественных бань. Я спросил:

– В которую? Индеец пожал плечами.

– Где вы обедали?

– У хозяина Танаки, выше по улице, третий дом слева.

Я оттолкнул его в сторону; он как будто не собирался драться. Я его раньше никогда не видел. Включился, чтобы связаться с Перфекто и предупредить его, что Люсио на свободе и направляется в баню. Перфекто поблагодарил меня и обещал немедленно присоединиться к охоте.

Я взглянул на Даниеля, валявшегося на земле в луже крови. И ничего не испытал к нему. Но был рад, что он мертв. Побежал по улице к деловому району – группе простых деревянных зданий без ярких вывесок, указывающих на то, каким делом занята та или иная контора. Кимаи-но-Дзи мал, и все и так знали, кто чем занимается. Бани можно было отыскать по доносящимся оттуда громким голосам и смеху, по пару, от которого запотели окна и который вырывался из открытой двери.

Я бросился к первой же бане, которую увидел, и Абрайра крикнула мне:

– Подожди! Подожди остальных! – Я продолжал бежать. Зубы мои стучали. В этой бане Люсио не было.

Четырьмя домами ниже по улице было более крупное и разукрашенное заведение. Я промчался через ярко освещенный гэнкан – предбанник, где складывают одежду и обувь. На колышках рядом с синими кимоно самураев висело несколько белых.

Из темной двери доносились голоса и запахи теплой воды и кедра. Я прошел внутрь и заглянул в ванну. Единственное освещение исходило от больших аквариумов, окружавших комнату, там среди лилий плавали гигантские карпы. Около сорока голых мужчин сидели в большом, полном до краев бассейне из камня и дерева. Искусственный ключ в стене подавал горячую воду, извилистой струйкой она стекала между камней в бассейн. Вначале я не заметил Люсио. Он обрезал волосы, шрам у него на лице почти исчез.

И он тоже не узнал меня, потому что я стоял в освещенной двери и мои седые волосы виделись белым сиянием над головой. Он никогда раньше не видел меня освещенным сзади – и сейчас перед ним был силуэт, икона. Неясная, генетически внушенная фигура генерала Торреса.

Лицо Люсио потекло, словно сделанное из замазки, челюсть безвольно отвисла. Зрачки расширились до размеров монеты. Он не шевелился. А я стоял, ожидая, пока акт привязывания завершится. Абрайра вслед за мной вбежала в гэнкан.

Самурай взглянул на мое окровавленное мачете и сказал на безупречном испанском:

– Драться иди на улицу. Не оскверняй воду в ванне.

Рука Люсио дернулась, он задрожал. Зрачки сузились, он начал сознавать, где находится. Но пока еще не узнавал меня.

– Выходи из бассейна! – приказал я ему. Он в ужасе выдохнул:

– Анжело!

– Выходи из бассейна!

Он встал и перебрался через край бассейна.

– Анжело, чего ты хочешь от меня? Что ты со мной сделаешь? – спросил он в смятении. Он был совершенно обнажен, кожа у него смуглая, как у индейца. Пенис и мошонка обвисли от горячей воды в ванне. Он напрягся, словно собираясь ударить, потом посмотрел мне на ноги, лицо его стало печальным, словно он устыдился собственным мыслям.