Некоторое время я следил за моей пациенткой: нет ли признаков судорог, которые иногда вызываются гормональными инъекциями. Она пошатывалась, и иногда ей приходилось придерживаться за Флако. Что ж, физическая нагрузка пойдет ей на пользу. Я вспомнил о пакете со средствами для выработки антител, и велел ей посидеть на крыльце, чтобы ввести антитела в катетер.

– Думаю, вы хотите продать кристалл, – сказал я, закончив. – Нет ли у вас на него удостоверения?

Тамара удивленно взглянула на меня, потом рассмеялась так, что на глазах у нее выступили слезы. Флако тоже начал смеяться. Я почувствовал себя очень глупо. Зато теперь был уверен, что кристалл похищен. Успокоившись, Тамара пожала плечами и пошла в дом отдыхать.

Потом мы сидели с Флако на крыльце. Он обнял меня за плечи:

– Ах, Анжело, ты мне нравишься. Обещай, что никогда не изменишься.

И что же мне теперь делать? Нельзя продавать краденое, сколько бы я ни получил от этого. Снова мне пришлось пожалеть, что я согласился лечить Тамару. Не отправить ли все – таки ее в больницу? Пусть полиция занимается ею, если она преступница.

– Как она?

– Почти все утро проспала, – ответил Флако, – и я постарался, чтобы хорошо позавтракала. После этого она почти все время провела в твоей спальне – подключилась к твоему монитору для сновидений. Ей он не понравился. Она сообщила, что у него не хватает памяти, чтобы мир казался реальным, и поэтому стерла все твои старые записи. Надеюсь, ты не рассердишься.

– Нет, я им никогда не пользовался.

– Тебе нужен новый. У меня есть друг, который крадет только у воров. Может достать тебе хороший аппарат, недорого. И не такой, какой можно украсть у падре.

– Да нет, зачем?

Флако встал, пошел в дом и принес пива. Мы еще посидели на крыльце и пили пиво, пока не село солнце. Когда стемнело, мы услышали отдаленный взрыв – похоже, бомба. Обезьяны – ревуны в лесу на южном берегу озера закричали от страха.

– Социалисты? – я решил, что социалисты обстреливают беженцев по нашу сторону границы. Премьер – министр Монтойя всю неделю произносил речи – говорил о том, что «прогрессивные идеалы» никитийского идеального социализма никогда не будут достигнуты, пока капиталистические догмы с севера продолжают отравлять его «новое общество»; все это просто означало, что он не хочет, чтобы его люди слушали наши радиостанции и подключались к нашей сети сновидений. После подтверждения его клятвы либо поглотить, либо уничтожить все остальные латиноамериканские государства я всю неделю ждал нового нападения. Флако покачал головой и сплюнул.

– Партизанская артиллерия. Синхронический барраж, пытаются уничтожить новую колумбийскую нейтронную пушку. У них будет и своя такая. Эти химеры доставляют много неприятностей колумбийцам, – он поднялся, словно собираясь уйти в дом.

– Подожди, – пообещал я. – Увидишь кое-что необычное.

Флако снова сел и приготовился ждать. Скоро на улице показалась старая седая паучья обезьяна, она вышла из джунглей на южном берегу озера и направилась на север. Самец очень нервничал вдали от деревьев, часто останавливался и поднимал голову, чтобы поглядеть на perros sarnosos – бродячих собак, бегавших по улице. Флако заметил его и рассмеялся.

– Ха! Никогда не видел, чтобы паучьи обезьяны так выходили из джунглей!

– Стрельба и люди в лесу пугают их. Я вижу обезьян теперь каждый вечер. Обычно одна – две, иногда целая стая. И всегда идут на север.

– Возможно, этот старый самец умнее тебя и меня. Может, это знак для нас, – сказал Флако и нагнулся, чтобы подобрать камень. Бросив его, он попал обезьяне в грудь. – Уходи, иди в Коста-Рику, там кто-нибудь из тебя сделает хорошее жаркое!

Самец отскочил на несколько метров, схватившись за больное место, потом помчался по кругу и в конце концов пробежал мимо моего дома. Мне было жаль обезьяну.

– Не стоило так…

Флако сердито уставился в землю, и я знал, что он думает сейчас об угрозе колумбийцев с юга и костариканцев с севера. Вскоре эти две страны вторгнутся сюда и постараются закрыть наш канал для капиталистов.

– Наср… на него, если он не понимает шуток, – сказал Флако. Потом рассмеялся и ушел в дом.

Я еще немного посидел на крыльце. Конечно, бегство обезьян – дурной знак, но всю мою жизнь люди видят дурные знаки. Моя собственная родина Гватемала была захвачена никарагуанцами, потом там установилась диктатура, затем произошла революция, а кончилось тем же, с чего и началось, – свободной демократией, и все это меньше чем за пятьдесят лет. Я всегда верил, что, как бы плохо ни было, в какой-то момент положение со временем выровняется. И проблема с социалистами, думаю, не составит исключение.

Хотелось есть. Но Флако и Тамара съели все свежие фрукты, а без них как-то не так, поэтому мы решили поужинать в ближайшем ресторанчике на Ла Арболеда. Я пошел к Тамаре.

Она лежала на моей кровати, включив монитор сновидений в розетку у основания своего черепа. Лицо ее было закрыто, колени касались подбородка. Руки она держала у рта, кусая пальцы. Лицо напряжено, словно от боли.

– Она всегда так делает? – спросил я.

– Что делает?

– Сворачивается в позу зародыша, когда подключается к консоли?

– Да, ей это нравится.

– Не трогай ее, – сказал я Флако, потом побежал в соседний дом, к Родриго Де Хойосу, чтобы одолжить запасной монитор. Вернувшись, я установил монитор и подключился к аппарату сновидений…

… На берегу ветра нет, по краю воды бежит кулик, он уворачивается от волн, погружая в песок свой черный клюв. Раковины моллюсков, ракушки, скорлупа раков блестят на песке, словно обглоданные кости. В прохладном воздухе стоит запах гниющих моллюсков и водорослей. Пурпурное солнце висит над горизонтом и окрашивает берег, небо, птицу, обрывки целлофана в красное и синее. Аметистовый песок режет мои босые ноги, а ниже по берегу рыжеволосая девушка в белом платье кормит чаек; чайки кричат и висят в воздухе, подхватывая куски, которые она им бросает.