Сначала Анна решила просто налететь на Гейл и все высказать, но потом вспомнила слова Спенсера и Габи о ее привычке до последнего сдерживать в себе эмоции, а потом разражаться их невразумительным извержением. Ключевое слово здесь – «невразумительным». Так не пойдет. Ей было важно, чтобы до Гейл дошло, чтобы она поняла, что было неправильно так вычеркивать ее из сегодняшних планов.

Подойдя к семье своего мужа, Анна пристально взглянула на Гейл и уже открыла рот, чтобы начать. В этот самый момент Ричард открутил крышку урны, и готовые вылететь слова тут же застряли в горле, прерванные болезненным уколом в груди – столь же мощным, сколь и внезапным.

В шум бушевавшего ветра вмешался пронзительный вой – не похожий на крик отчаяния, он звучал дико и грубо.

Анна решила, что, должно быть, проиграла свой внутренний бой, что в тот момент, когда с урны сняли крышку, закипавшие в ней эмоции, с которыми она так старательно пыталась совладать, накрыли ее подобно накатившей волне. Она поспешила зажать свой рот рукой, заметив, как съежившаяся рядом Гейл опустилась на мокрый песок. И тут Анна осознала, что послышавшийся звук исходил не от нее самой. Это была ее свекровь, воплощение хладнокровия и самообладания.

Соленая вода с песком беспощадно губили шикарный наряд Гейл, которая едва ли обращала на это внимание. Ее занимали попытки отдышаться в перерывах между сотрясавшими ее рыданиями. Одной ладонью она уперлась в песок, и кончики ее пальцев, постепенно утопая, вскоре совсем в нем увязли.

Анне хотелось схватить Гейл за руку и поднять ее на ноги, заставить прекратить издавать эти ужасные звуки. «Нет, – хотелось прокричать ей, – это не ваш момент. Это был не ваш муж. Он был моим! Это рядом со мной было то место, где он был счастлив, а не на этом мокром грязном пляже. Это я приносила ему радость!»

Ричард и Скотт попытались было помочь Гейл подняться, но она отбилась от их рук и продолжила свои хриплые рыдания. Анна смотрела вниз, на маму Спенсера, и ей вдруг вспомнились слова того странного ночного телефонного разговора в Валентинов день.

Когда жизнь внезапно и неожиданно меняется, мы горюем о том, что уже прошло и больше никогда не повторится. Это очень по-человечески…

«Так и есть», – напомнила Анна себе, находя опору, силу в словах, услышанных в день, когда все шло из рук вон плохо. Они помогли ей найти почву под ногами и вернуться в реальность. Что бы Гейл сегодня ни натворила, она человек. И она заслуживает сочувствия.

Медленно и осторожно она опустилась на колени возле Гейл, обняла ее за плечи и крепко прижала к себе.

Плотно сжав губы, Анна напряженно держалась за руль своего автомобиля, следуя за «ровером» Гейл и Ричарда. Покинув Камбер-Сэндс, они направились к ним домой. Приступ Гейл ненадолго погасил вспыхнувшее было в Анне негодование – зрелище тех душевных мук никого бы не оставило равнодушным, – но оно вновь начало нарастать, пока она беспомощно стояла, наблюдая, как Ричард и Скотт развеивали Спенсера (или то, что от него осталось) по волнам.

В ее понимании это должно было стать торжественными проводами, вот только из-за волн, а может, течений, что-то, вероятно, пошло не так, потому что в результате крошечные частички ее мужа осели на сероватую пену, смешанную с илом, и налипли им на лодыжки. Это было ужасно. Она даже представить себе не могла худшего окончания и без того невыносимого дня.

Сбитая с толку, Анна лишь на полдороге к Гейл и Ричарду вспомнила о том маленьком желтом бунгало. Всю поездку в ее голове крутились слова, которые она тщательно подбирала, собираясь сказать их своей свекрови, и теперь она чувствовала себя неразорвавшейся бомбой времен Второй мировой. Было достаточно легчайшего прикосновения, малейшего неверного движения, и – бум! – она бы сдетонировала.

Она припарковалась рядом с Гейл и Ричардом. Выйти из машины стоило ей больших усилий, и не только потому, что она одеревенела от долгой езды; она чертовски устала, и ее тело буквально ныло от напряжения. Входная дверь была открыта, Гейл стояла рядом, загоняя гостей в дом. Анна дошла до порога, но остановилась.

– Анна? – в тоне свекрови скользнула тень раздражения, и Анна почувствовала легкую пульсацию в висках. Ей было невыносимо видеть Гейл. Как и этот коридор, уходящий от порога в глубь дома. Она отчаянно хваталась за остатки самообладания.

После всего, что сегодня случилось, войди она туда и окажись перед необходимостью вести приятную светскую беседу, взрыв бомбы был бы неизбежен. Как же она была зла! Ужасно, ужасно зла! Но нервный срыв из-за огуречных сэндвичей и кексов никому бы не пошел на пользу.

– Простите… – забормотала она, – я думаю… кажется, у меня начинается мигрень.

И не давая Гейл возможности заговорить, Анна подбежала к своей машине, запрыгнула внутрь и попятилась с подъездной дорожки.

Удаляясь от их дома, Анна представляла растерянное лицо Гейл, так и оставшийся стоять, глядя ей вслед. «А как же канапе, Анна? А как же волованы?» Да плевать Анна хотела на эти чертовы волованы!