Ну не могу я с этим смириться, не так всё должно быть, когда двое, пусть и случайно, создают новую жизнь. У Алексея такое лицо, будто я не плод любви в себе ношу, а смертельно опасный вирус.

Он не успевает за ходом событий. Пытается разговаривать как можно нежнее и аккуратнее, но смысл от этого не меняется. Он хочет вернуть время обратно, чтобы всё было, как прежде. Ему нужна лёгкость. А я уже несусь в этом поезде вдаль и не могу ждать, пока он топчется на перроне, никак не решаясь, что же ему делать. И билеты жалко потерять, и ехать со мной ему совсем не хочется. Не так всё должно быть, и, хоть мне очень больно, пора признать: он меня не любит!

Любящий мужчина не может пугаться беременности.

— Не надо нас подвозить, мы с дочерью прогуляемся.

— Ты выглядишь бледной. Что ты решила? — и смотрит на мой живот.

От этого ещё невыносимей. Нет, я не выдержу, я просто не смогу с ним после этого. Он меня убивает. Его глаза полны надежды. Он не настолько конченый ублюдок , чтобы послать меня на аборт, но он как будто ждёт этого решения от меня.

— Лёша, мне просто нужно на воздух.

Он гладит моё предплечье, хватая за локоть, а я стараюсь уйти. Мы не ругаемся, нет, я всего лишь не могу принять эту его паническую позицию. Меня коробит, что вместо радости Тихонова мучают угрызения совести. Устав звать Маргаритку, я сама выхожу из школы, в здании мне нехорошо, меня терзают чужие запахи и духота помещения.

— Оль, ну перестань, пожалуйста, так себя вести.

— Как? — устало.

— Ты ведёшь себя отстраненно, отгораживаешься. Безразлично. Мне тоже тяжело. Надо что-то решать. А ты мне совсем не помогаешь.

Ему тяжело. Бедненький. Лучше бы молчал, напился в баре и поимел бы какую-нибудь официантку, чем эти намёки на то, что малыш станет лишним. К горлу подкатывает очередной приступ тошноты, и вся влюблённость размазывается внутри как подтаявшие масло на батоне.

— Давай расстанемся, Лёш? — говорю равнодушно, так, будто не я, а кто-то другой.

Сейчас он выглядит ошарашенным, почти так же сильно, как услышав о моей беременности.

— Ты бросаешь меня?

— Мама, смотри, мне Настя подарила ракушку, — дёргает меня дочь за рукав пальто, выбегая из школы.

А Лёша всё так же стоит напротив меня, хмурый и, очевидно, запутавшийся. Я хотела знать о нашем будущем, какие у него планы и пожелания. Тихонько мечтала о переезде, и, наверное, о большем, как всякая девочка. Теперь всё вполне ясно. А я, глупая дура, верила, что особенная. Ответить: «да, я тебя бросаю» — нет ни сил, ни желания. Поэтому, кивнув, я просто веду Марго по дороге.

— Когда ты его бросила?

— Три дня назад.

— А что он?

— Ничего.

— Не звонил?

— Нет.

— Не писал?

— Нет.

— Оскорбился.

— Думаю, да.

— А ты что?

— Сделала анализы, УЗИ, была у гинеколога… Хорошая, здоровая беременность, плод прикрепился к задней стенке, — говорю, а у самой слёзы в горле стоят. — Операция назначена на понедельник. Ещё надо кучу всего успеть сдать.

— Оль, ты уверена?

Молчу. Я ни в чём не уверена, тоскливо ноет сердце, но мне надо кормить себя и дочку. Забавно, мы с подругой забеременели одновременно, только Машка счастлива, а я убита горем. Сестра была права, насчёт всего права. И насчёт него тоже… Вспыхнувшая страсть погасла быстрее, чем загорелась. Не могу сдержаться, и по щеке течёт одинокая слезинка. Я бы всё отдала за его любовь, но увы и ах. Он живёт дальше, а я погибла.

— Вот гад, — вздыхает подруга, а мне больно и снова тошнит. — Это ж мужики. Небось пьёт, гуляет и баб валяет. Потом поймет, что ты лучше других и приползёт на коленях. Только поздно уже будет. Он не хотел детей, а ты взяла и забеременела. Ему это не надо, а ты вдруг понесла…

— Маш, прекрати, — выдыхаю шепотом, не хочу разрыдаться. — Хватит, он имеет право не хотеть детей. Люди в принципе не обязаны хотеть детей. А то, что мой мир рухнул, — так он ведь никогда ничего не обещал. Всё честно.

— Тогда надо было три резинки надевать, а то и четыре, раз не хотел!? Вазэктомию сделать, отрезать себе яйца!

— Мне тоже стоило думать головой.

Подруга громко вздыхает, а я не даю ей сказать ещё что-то, хватит, мне и так больно.

— Маш, мне надо дочку вести в школу, прости, пожалуйста.

— Это ты меня прости, Оль, очень переживаю за тебя. Пока.

— Пока.

Чтобы не тошнило так сильно, я засовываю в рот кусочек лимона. Выходим из квартиры. Маргаритка привычно отдаёт мне рюкзак и спортивную форму, у меня ещё своя сумка, в итоге получается довольно тяжело. На часах семь тридцать. На улице ещё совсем темно, зимой светлеет поздно. Выпал снег, ещё и скользко. Не хватало упасть и сломать что-нибудь...

Но, когда мы с дочерью выходим из подъезда, на лавке сидит Тихонов. Он опёрся руками на колени и смотрит в землю, трёт ладони, ломая пальцы. Сегодня он как будто менее ухоженный и даже растрепанный.

— Здравствуйте, — произносит Маргаритка и проходит мимо.

А мы не здороваемся, смотрим друг другу в глаза. Я свои отвожу, потому что с этого всё началось и это просто невыносимо. Лёша рывком встает с лавки.

— Давай помогу. — Тянет руки к вещам.

— Спасибо, но мне нетяжело. Это всего лишь школьный рюкзак.