— Вот и чудненько, что сговорились миром, — расцепив железный захват, вытянул обратно сквозь пелену огня руку факир, совершенно без ущерба для рукава чёрной рубахи. — Время поджимает, мне надо во Владивосток поспешать. Удачи, Роман Фёдорович!

Алексей водрузил на голову папаху, плавно встал и отступил к порогу.

Внезапно полупрозрачный огненный занавес упал. Поленья в каменном очаге превратились в золу. В юрте сразу воцарился полумрак. Свет слабой керосинки за спиной Унгерна отбросил его тень к ногам казацкого шамана. Песчинки у порога закрутились в вихре танца, тёмным плащом укутав чёрную фигуру таинственного гостя. Полог юрты распахнулся, и призрачная фигура Асура выплыла в майскую ночь.

Порыв воздуха раздул угли прогоревшего костра, и потревоженные головешки заморгали алыми искрами, совершенно не добавляя света, а лишь растворяя распростёртую тень Унгерна.

— Наваждение какое–то, — оторвав от карты левую руку, стряхнул песчинки с ладони барон.

Но правая кисть Унгерна ещё чувствовала железную хватку призрака, и протестовала против скоропалительного заключения. Да и костёр не мог столь быстро прогореть.

«Может, давно в трансе сижу? — ухватилось за спасительное объяснение разбуженное сознание Унгерна. — А образ чудаковатого казака навеяли фронтовые воспоминания. Ведь ещё в окопах австрийского фронта слышал сказки о подвигах Сына Ведьмы, и последние слухи о лихом парагвайском атамане лишь дополнительно разожгли воображение. Что о Врангеле вспомнил — довелось служить под его командованием. Возможно, ещё как–то в голове воедино собрались обрывки сведений о парагвайских казаках–анархистах и разведданные о передислокации войск большевиков… Хотя, сколько же надо было выпить кумыса, чтобы замутить эдакую масштабную операцию. Ну с мировой эвакуацией эмигрантов в Парагвай ещё полдела, — в газетах читал о сборе казаков в земле обетованной. Но неужто воспалённый разум мог придумать планы борьбы за интересы вольного казачьего братства и одновременно идеалы «жёлтой веры» по всей планете… Нет, видимо, не по всей — батька Махно в другой половине мира будет идеи анархии распространять… Что за чушь!!!»

Барон порывисто вскочил и метнулся к выходу.

— Караул, какие были происшествия?! — выйдя из юрты, потребовал у часовых отчёта генерал.

— Никаких, Ваше высокопревосходительство! — вытянулся по стойке смирно старший караула.

— А с глазами у тебя, братец, что? — обратил внимание на слёзы Унгерн.

— Ветер завьюжил, Ваше высокопревосходительство, вот песком и запорошило.

Унгерн бросил взгляд на другого караульного, глаза у того тоже были в слезах и часто моргали.

— А голоса, посторонние, рядом не слышались?

— Вроде, бубнили за юртой недавно, — пожал плечами казак.

— Может, внутри? — страшась ответа, всё же допытывался Унгерн.

— Можа, Ваше высокопревосходительство, звуки речи от соседней палатки донесли порывы ветра? — стушевался караульный. — Ведь не заходил же к вам никто.

— Да, только ветер, — вглядываясь в темноту тихой майской ночи, задумчиво произнёс Унгерн. — Парагвайский ветер революционных перемен.

А утром генералу доложили, что уже на исходе ночи из Урги прискакали офицеры связи от полковника Кондрашова. Для координации действий с большевиками и парагвайцами у связистов имелась с собой мощная радиостанция.

— Вот и не верь после этого вещим видениям, — выслушав новость, нервно рассмеялся Унгерн.

Последние сомнения генерала были развеяны. Азиатская дивизия изменила направление движения. Теперь её путь пролегал строго на восток.

А тем временем Ронин уже прилетел на дирижабле во Владивосток и через штаб белогвардейской группировки добивался встречи с японским наместником. Однако лишь только к исходу дня японская администрация соизволила удовлетворить настойчивую просьбу об аудиенции. И то, не желая «терять лицо», японцы поручили выслушать парагвайского магната молодому капитану из дальневосточного управления контрразведки. Помимо вопроса престижа и военного характера заявленной темы разговора, на выбор кандидата для переговоров повлияло ещё то обстоятельство, что Кири Ясумитсу волею судьбы уже имел опыт контакта с господином Рониным. Правда, шесть лет назад капитан был ниже чином и командовал погранотрядом на Южном Сахалине, но именно ему судьба уготовила первым из японцев столкнуться с Сыном Ведьмы, тогда ещё беглым каторжанином Алексеем Ермолаевым.

Кири Ясумитсу знал, что Рониным нарёк Алексея начальник управления контрразведки города Вакканай, на севере острова Хоккайдо. Этот же майор, Сугинобо Мицумото, тогда заметил служебное рвение молодого офицера–пограничника и помог начать Кири Ясумитсу карьеру в службе контрразведки империи. С началом военной компании на русском Дальнем Востоке, толкового специалиста перевели с Хоккайдо на северный фронт. Знание русского языка и обычаев северных варваров, с которыми офицеру приходилось часто сталкиваться ещё в приграничных районах, очень помогало контрразведчику в работе уже на территории противника.

Кири Ясумитсу помнил Алексея безусым пареньком, и очень поразился разительным переменам в облике молодца. За шесть прошедших лет Алексей превратился из простоватого, улыбчивого казачка в сурового, матёрого атамана. И не только окладистая борода и дорогой цивильный костюм придавали солидный вид важному парагвайцу, но и какая–то скрытая угроза в остром, пронизывающем насквозь, взгляде. Выражение лица гостя было добродушно–благостным, однако японцу ли не знать, какое коварство часто скрывают дежурные улыбки.

— Рад вас снова увидеть, господин Ронин, — вышел из–за письменного стола хозяин кабинета и дружелюбно, по европейскому обычаю, протянул руку для приветствия.

— И я очень рад, что именно вам, уважаемый Кири Ясумитсу, поручено выслушать мою скромную просьбу, — двумя ладонями, по восточной традиции, пожал протянутую руку вежливый гость.

— Присаживайтесь к столу, Алексей. Может, желаете выпить чашечку чаю?

— Благодарю, Кири, но давайте обойдёмся без лишних церемоний, — отклонил формальное предложение Алексей и пошутил: — Боюсь, что вам не доставит удовольствие лицезреть, когда бородатый казак начнёт шумно прихлёбывать кипяток из чашки и грызть зубами сухие баранки.