В это время вошел Кругляк. Стуча ногами, он подошел к стене, взял стул и с грохотом поволок его к директорскому столу.

– - Положение с графитом, -- сказал он громко и показал Квочину повестку на техническое совещание, - очень хорошее положение, а вот положение без графита, товарищ Квочин, это похуже, -- и, разведя руками, он усмехнулся, и все рассмеялись.

– - Кого в секретари?
– - спросил Квочин.

– - Левина!
– - мрачно крикнул главный механик.

– - Левина, Левина!
– - поддержал улыбающийся Бобрышев, и все загудели:

– - Левина!

Левин пошел к столу, с ненавистью и тоской глядя на главного механика. Анохин помахал ему рукой, точно надолго прощался с ним.

Заговорил Патрикеев. Он говорил очень много и быстро, но ничего нельзя было понять из его слов. Главное -- не было понятно, чего он хочет. Не то выходило, что через месяц фабрика остановится, не то он приветствовал новое постановление и предлагал завтра же переходить на советский графит, не то получалось, что вопрос должен решить Институт Прикладной Минералогии и что на исследовательскую работу понадобится, по крайней мере, шесть месяцев.

– - На языке крупных специалистов это называется "гнать зайца дальше", -- шепнул Левин сидевшему рядом с ним Кругляку.

– - Боязнь ответственности, -- точно ставя медицинкий диагноз, ответил Кругляк и шепнул про себя: "Хитрая муха!"

Патрикеев вдруг замолчал, и во внезапно наступившей тишине прозвучали слова:

– - Отличный хлебный квас, в буфете только и спасаюсь.

Это в углу заведующий деревообделочным цехом, толстяк Гусев, беседовал с помощником директора по рабочему снабжению. Все оглянулись на них, Гусев вытянул шею и изобразил на лице такую напряженную внимательность, точно это не он двадцать секунд назад на глазах у всех разговаривал про хлебный квас.

Выступил заведующий графитным цехом.

– - Нужно пробовать, -- говорил он и, поглядывая на Патрикеева, спрашивал: -- Но вот вопрос: что пробовать и как пробовать?

– - Вот это я у тебя и спрашиваю, -- сказал Квочин, -- ты ведь заведуешь цехом, а не я.

Потом выступали мастера.

– - Мы уже пробовали, -- говорил красноносый, низенький Горяченко. Пробовали еще при Карнаце, до войны пробовали, вот качество какое от этого будет получаться, -- и, понизив голос, точно беседуя с приятелями в пивной, продолжал: -- Вы ведь знаете, как теперь спрашивают с нас за качество, это ужас прямо!

– - Да, надо раньше в институт, -- говорил белолицый Капустинский.

Потом говорил директор.

– - А нельзя ли через наркома прямо в Совнаркоме РСФСР снова возбудить ходатайство о лицензиях?
– - вдруг спросил у директора Патрикеев.

– - Это своим порядком, -- ответил Квочин, поглядывая на Кругляка, но тот только зевал и тер глаза.

– Ну, товарищ Кругляк, давай, что ли, замены по твоей части, -- сказал Квочин.

– - Пожалуйста!
– - сказал Кругляк и пожал плечами.

– - Послушайте, ребята!
– вдруг проговорил он, точно просил всех сознаться в чем-то.
– - Ведь вы просто не хотите ответственности. В чем дело? Ботогольский сибирский графит -- кристаллический графит, с доброкачественной золой, чего вы боитесь? Нет, в самом деле, объясните мне, чего вы боитесь? И ты боишься!
– - вдруг рассердившись, сказал он Квочину.
– - Факт, факт! Ты грустишь, как скрипач на еврейской свадьбе, общее веселье тебя не касается. Директор валит на главинжа, главинж на завцехом, завцехом на мастеров, потом все -- на институт. Причем тут Совнарком? Гоняете зайца, в общем. В чем дело? Пусть он побегает.

Он обозвал мастеров "шаманами", ругал директора, трест, главного инженера.

Слушая его, Патрикеев всегда удивлялся и недоумевал: почему он, Патрикеев, называет управляющего трестом по имени-отчеству и, говоря с ним, волнуется, почему секретарь ячейки для него, Патрикеева, личность таинственная и даже страшная: говоря с секретарем, Патрикеев почему-то менял против воли голос, говорил каким-то дурацким говорком, вставлял в речь ругательства "для народности" и, кончая разговор, внутренне произносил "уф!" -- а вот Кругляк называл всех, без разбору, по фамилиям, однажды сказал управляющему трестом такое словечко, что Патрикеев обомлел, с директором он ругался с утра до вечера, секретарь ячейки ходил в лабораторию каждый день, и Патрикеев видел, что они разговаривали так, точно Кругляк не был беспартийным инженером, а бог весть сколько времени состоял в партии. Сперва Патрикеев думал, что у Кругляка есть крепкая рука в союзном наркомате, но это не подтвердилось. И он никак не мог понять, отчего Кругляк не ищет подпочвенных связей, которые, по мнению Патрикеева, единственные могли помочь инженеру в работе.

"Опереться на своих людей", "симпатия управляющего", "круговая порука", "не ссориться с нужным человеком", "не подводить своих", "не рисковать" --вот в чем залог успешной работы. А Кругляк со всеми ругался и не искал "подпочвенных" связей.

Видно было, что Квочин злился, и мастера сердито переглядывались (Патрикеев знал, что мастера, как никто, могут подложить свинью в работе), а Кругляк, совершенно не учитывая положения и того, что сам управляющий трестом не настаивал на немедленной замене цейлонского графита, говорил: